Цена свободы

После на улице Александр мне объяснил, оказывается, при крещении младенцу Юрию дают имя православного святого Георгия Победоносца.
  
Найдёныш
 
— А я своего нашла на помойке, — громко засмеялась женщина худощавого телосложения, но жилистая, на вид не старше меня. Она говорила не мне, а женщине, стоявшей напротив её кабинки. В бане мы были, я раз в год туда хожу, это когда воду горячую надолго отключают.
— Кота? — не вытерпела я, встряв в их разговор, так как по ней было видно, что ничего другого она бы с помойки и не взяла. Но вспомнился страшный случай, когда я в районе Спички, возле помойки, проходя мимо, в большом полиэтиленовом пакете нашла новорождённого младенца без признаков жизни. Страшно. Слышала спустя год, что нашли эту мамашу — нет слов…
— Ага, кота, двуногого, но с усами, — снова засмеялась женщина, уже обращаясь ко мне. Так мы и разговорились. Как говорится, познакомились в бане. Кстати, та женщина, которой Наталья и начала рассказывать про необычную находку, быстро ушла, спешила куда-то, так и не дослушав Наталью, но успев нам сказать, что с мужем своим познакомилась в бане. Банщиком он работал, так и живут с полвека вместе.
Я ей вкратце рассказала про младенца, а она поведала эту историю:
— Пошла, — говорит Наталья мне, — в магазин да попутно взяла Николая дублёнку. Почти новая, добротная, он её, можно сказать, и не носил, всё берёг, я и сама не давала лишний раз надевать, привыкли мы экономить, всё только на выход. Соседям предлагала так, дарма, да кому она нужна, сейчас пуховики в моде, а эта тяжёлая, но вся натуральная. Вот и решила снести на помойку, а сама думаю, в бак мусорный не кину, а так с краешку положу, вдруг кому и понадобится, долго рука не поднималась избавиться от неё, Николая уж второй десяток пошёл как нет, а дублёнка всё висит.
Тут мне вспомнилось своё платье, тоже берегла только на выход, так и пролежало, и мужа дублёнка лежит, может, под старость наденет, жалко же, но Наталью я не перебивала, а слушала дальше.
— Любил он её сильно, на выход-то и надел несколько раз всего. Помер. Недолго я с ним прожила, но есть что вспомнить. Слово себе дала, никаких замужеств. А тут, — подняла плечи к шее, — снова Никола, но ни кола, ни двора, гол как сокол, — быстро проговорила и медленно протянула, — но лю-ю-уб. Теперь такой родненький стал. Заулыбалась.
— А дублёнка-то ему подошла? — спрашиваю с усмешкой.
— Подошла. Я когда его увидела, подумала, что пьяный, пошатывало его, то на мусорный бак обопрётся, то так еле стоит. На, говорю, примеряй, и протягиваю дублёнку. Да кого там, он её и удержать не смог. Смотрю, а лицо-то у него восковое, скорую помощь вызвать предложила — отказался. Но мой дом в двух шагах. К себе и позвала. А он засмущался, отказываться стал, извиняться, говорит, как я такой к вам могу явиться в квартиру. Меня это и взяло — порядочность. Видать осознаёт, совестливый. Пошли, говорю, я одна живу, муж давно помер, а дочка в Питер укатила. Согласился тогда. А в квартире встал у порога и стоит. Проходи, говорю, а он опять заскромничал — да я тут, у порога постою. Стул подала, взглянула на него, а в глазах такая боль, но виду старается не подавать. Тут и у меня в грудине закололо. Заметил он и говорит, я, пожалуй, пойду, вам и без меня проблем хватает. Себе скорую вызывайте. А у меня одна дорога, я уже там, и указал пальцем вниз. Нет уж, говорю, сейчас мы друг друга лечить будем. Я не пью, отвечает мне. А я и не предлагаю, у меня другого лекарства полно. Переобувайся, сунула ему свои растоптанные тапочки, которые и выкинуть-то не жалко, и говорю, раздевайся и в ванную, мыться. Скидывай хламьё своё. Я не сказала, а скомандовала, да так строго, словно сто лет его знаю. Задумалась, а во что же я его одену, ведь после ванной он и сам не захочет свои вещи назад надеть. И говорю, я поищу, у меня кое-какие вещи от мужа остались. А сама знаю, что ничего кроме дублёнки нет, всё, что новое было, в церковь снесла, а остальное на помойку. Показала ему где мыло, мочалку дала новую, ну, думаю, выкину потом, зато человеку такое добро сделаю. Глядишь, родня одумается. По дороге от помойки к дому он мне мало чего рассказал, это потом разговорились. Короче, слышу, воду наливает, стих, значит, в ванную залез, я и шмыг к соседке. Нинка, выручай, дай самые ненужные штаны Алёшкины да рубаху какую, мысленно прикинула теперешний Николай ростом точно с Нинкиного сына. Та сходу мне тряпья накидала, которое Алёшка забраковал, модный парнишка, копается в вещах.
 
— А что случилось? Кто у тебя в гостях? — удивляется Нинка, знает, что ко мне очень редко родственники приезжают. И чтобы вот так, вещи попросить — такого не было.
— Да откуда я знаю, Николаем зовут, в ванной моется.
— Ты что, сдурела?
Тут я вспомнила свой случай, тоже в гости приводила одну незнакомку. Но дело до ванной не дошло, и у той было жильё. Просто накормила до отвала, вещей кучу надавала. Помогла, чем смогла.
— А если он тебя обчистит или наведёт кого?
— Не, — говорю, — он не из тех. Он другой.
— Другой? — но я ей не дала высказать её мнение, вещи сгребла и побежала. Правда, мелькнуло, а вдруг… Но вот уже седьмой год, и никакого вдруг. Мы все документы Николая восстановили, из Шегарки он.
— Я знаю эту Шегарку, мы в Лебединые жили.
— Да-да, — подытожила Наталья, кивая головой, — Лебединку мы проезжали.
В Лебединку я не успела окунуть свои мысли, так как Наталья мне стала показывать в телефоне своего Николая. Действительно, с усиками, они ему идут, и выглядит неплохо. А самое главное, они разыскали его сына. Дело в том, что когда жена Николая померла, а жили они разобщенно, каждый сам по себе, то Николай запил, затем одумался, но опоздал, сын уже в детском приюте жил более полугода, пробовал вернуть — не получилось, снова запил, с квартирой обманули — нашлись ушляки. Долгая история, описывать не буду, да и Наталья мне как-то сумбурно рассказала. Но что меня радует, это то, что сын Николая простил, не держит зла на отца, а по праздникам приезжают всей семьёй, порой оставляют внучку погостить на день-другой, Наталья с Николаем её балуют. Кстати, Николай шестой год как работает вахтовым методом и неплохо зарабатывает, а ещё резчик по дереву.
— Теперь он меня одевает, а не я его. Разве я бы себе позволила купить на свою-то пенсию такую шубёнку? Она ловко накинула на себя коротенькую норковую шубку и вальяжно расправила воротник. Я прикинула, сколько бы мне лет пришлось копить с моей пенсии на новую шубу. Вот тебе и нашла на мусорке.
  
Нищенка
 
С детства она была скромным забитым птенцом с опалёнными крыльями, летала только раз, да и то в подполье. Удачно. Там, на глубине этой зловещей ямы, в прохладной темноте, молча лёжа на спине, она почему-то увидела не побелённый потолок с синеватым отливом той комнаты, в которой и находился подпол, а светлую дыру, из которой был виден небольшой кусок неба с медленно плывущим облачком. Долго лежала неподвижно и наблюдала за ним, оно уплывало, а вместо него появлялось другое. Было интересно. Но словно по щелчку отключился этот нефантастический фильм, и вместо неба появился просто потолок. Чувствовала лёгкое жжение на позвоночнике ближе к лопаткам, а так полёт удался.
Никаких ссадин и повреждений. Кто оставил открытым подпол на тот момент, сейчас уже и неважно, но он был глубокий с огромной лестницей. Однако на протяжении всей жизни она будет помнить этот полёт, вернее, то, что увидела после него. Сколько раз пробовала задавать себе вопрос, быть может, это какая-то зрительная галлюцинация? Но опять же ей было не больше трёх лет. И откуда у ребёнка в таком возрасте галлюцинация? Больше из того возраста она, пожалуй, ничего и не помнит.
Помнит, как однажды болела скарлатиной или корью, ей тогда уже было лет пять, а её старенькая бабушка, подойдя к зыбке, просунула под подушку огромную шоколадку в яркой красочной обёртке. На тот момент девочке было просто не до сладостей, она металась по кроватке, но не плача и никому не жалуясь, ушла в какое-то забытьё, быть может, заснула. Опять же она видела, как к кроватке подошёл брат старше её на три года, сунул руку под подушку и вытащил эту огромную шоколадку. После, когда она проснулась, шоколадку не обнаружила, мелькнуло, а вдруг ей всё показалось, как то небо с облаками вместо потолка. Эту шоколадку, как и ту дыру в небо через потолок, помнит всю жизнь. Впредь ей никто не дарил таких роскошных плиток, в их многодетной семье детей не баловали. Нет, как-то в школьных новогодних подарках попадались и шоколадки, но это было совсем не то. Сахара в семье было вволю, но все знали меру, никто не позволял себе больше трёх чайных ложечек. Сыр почему-то не покупали, но к сыру я ещё вернусь, а сейчас коснусь вафли.