Вершители. Книга 3. Тень Чернобога
Велес недоверчиво покосился на Олега.
– Может, ей хотя бы маячок дать? Чтобы знать, что у нее все в порядке? – Велес хрустнул костяшками пальцев и прищурился, глядя куда-то вдаль, мимо собеседника.
– Дай. Только, государь, она не возьмет.
– Я и спрашивать особо не буду…
– Ну дай ей поворотную карту, заодно отметишь то, что смогли установить твои стражники. Да и по меткам сможешь видеть, где она, куда перемещается.
Велес кивнул, задумчиво развернулся к окну.
– Честно говоря, я бы лучше сам…
Посол покачал головой.
– Ты здесь больше нужен. Византийцы настроены весьма решительно, ты же сам видишь.
Тон Олега Богуславовича перестал быть шутливым, а глаза превратились в узкие щелочки. Царь вернулся к папирусу, который изучал в момент вторжения дочери:
– Сколько кораблей в остановленном ими караване?
– Больше сотни.
– А что в трюмах наших судов?
– Преимущественно зерно для Антарктиды, точнее для Стоозерья, топливо, а еще, – он выдержал секундную паузу, – Перуновы щиты… – При этих словах Велес насторожился, собрался в кулак, готовый к молниеносному удару. Увидев это, посол поспешно добавил: – Но о последнем византийцы пока не знают, команда не пускает их представителей на борт, сославшись на заразную болезнь, все переговоры ведутся через посланника в представительстве и посольстве, – он изящно поклонился, изобразив, что переговоры идут при его непосредственном участии.
Велес нахмурился.
– А щиты там как оказались?
– Стоозерцы договорились с Перуном для защиты дальних рубежей. Они тоже готовятся… Понимают, что более уязвимы, чем мы. А пройти туда, ты же знаешь, могут только наши корабли.
– Почему меня-то не предупредили?
Олег промолчал. Он не знал, отчего Перун не сообщил царю о поставках вооружения на Южный полюс в трюмах флотилии Велеса. Может, решил, что тот будет возражать, а крайние южные рубежи действительно надо было срочно принимать под защиту и снабжать необходимым.
– Что у тебя еще? – Велес, похоже, начинал злиться.
Посол понял, что время для дружеских бесед окончено.
– Герцис, византийский наместник в Кале, пишет, что у них готово около сотни установок в Саксонии, нацеленных в сторону нашего Мирграда. Копия письма у вас, мой государь. По моим данным, такие установки имеются также в Галлии и Дании. Они готовятся к войне, государь. Нам придется или вступить в нее, или…
Он замолчал, не решаясь сказать того, что вертелось на языке.
Велес повернулся к окну.
– Ты хотел сказать, или вступить в битву, или передать им Залог власти?.. – Он медленно развернулся. – Сирийцы заверили нас в поддержке. Бхарат [4] тоже на нашей стороне. Персы, скорее всего, будут наблюдать. Они не могут нам простить свое поражение у Тихого мыса, будут ждать, кто кого. Эх, нам бы время выиграть… – он подался к собеседнику. – Как думаешь, удастся?
– Я сделаю все возможное. Но слова твои говорят о том, что дочь отдавать императору ты не намерен. Тем более сейчас ее лучше отослать в мир людей. – Олег Велидарь встал. – Что с нашими кораблями делать, государь?
– Задержку каравана судов считать недоразумением. – Посол кивнул в ответ. – До разрешения ситуации арестовываем византийские активы на стоимость кораблей и груза согласно декларациям. Но в целом заверяем императора в нашей искренней дружбе.
Посол усмехнулся и согласно кивнул, поднял портфель, взял пальто и направился к выходу.
– Олег! – остановил его Велес. Тот замер. – Осторожнее будь! Твоя голова на вес золота!
Посол хмыкнул:
– Моя голова, государь, не стоит больше всех остальных частей тела, хотя лично мне, безусловно, дорога безмерно…
Глава 4
Тот самый день
Красноярск, день исчезновения Кати Мирошкиной и ее мамы
Рауль Моисеевич Улаев сидел в тесной темнушке, служившей врачам отделения скорой медицинской помощи комнатой отдыха. Сейчас уже можно расслабиться: на сегодня череда нескончаемых вызовов, темных коридоров, мутных лампочек, запаха корвалола и душных, пропахших кошками квартир позади. Он устало прикрыл глаза, запрокинул голову на подголовник старого, еще советского, доперестроечного времени продавленного кресла с обивкой из коричневого, давно потрескавшегося кожзаменителя. Над чашкой чая с ромашкой, что он держал в руках, тонкой струйкой поднимался ароматный пар – любимый атрибут и символ окончания рабочей смены пожилого врача.
Блаженную тишину нарушало лишь назойливое щебетание медсестры, кокетничавшей по телефону уже добрых пятнадцать минут. С другой стороны, начавшаяся утренняя суета в отделении вгоняла в блаженное оцепенение – его все это не касалось. Бегали лаборантки, нянечки и медсестры, гулко и басовито командовал Михалыч, вернее, его сменщик Валерий Михайлович – врач пожилой и поэтому очень требовательный. Как-то так получилось, что они будто из одного теста сделаны: оба старой, советской выучки, оба с сумасшедшим стажем в неотложке, оба одинокие. Даже сердечными каплями в случае чего пользуются одинаковыми.
Михалыч сейчас, судя по всему, крепко вошел в образ земского врача и распекал Танечку, молоденькую акушерку.
– Ну, голубушка, – басил он, – нельзя же так относиться к своей работе! Ее надо делать либо хорошо, либо никак! И если совсем никак, то вон из медицины!
Танечка что-то тихонько и неразборчиво сказала в свое оправдание, Рауль Моисеевич не расслышал.
– И тем более! Она же беременная! А не глухая! А ты на нее орешь из-за несчастного контейнера с анализами…
Рауль Моисеевич отстраненно вздохнул. Как хорошо, что Танечка проштрафилась не в его смену. Теперь можно сидеть в старом продавленном кресле и пить чай с ромашкой, не думая, как исправлять ошибки малоопытного персонала… Его уже здесь практически нет. Вот еще глоток чайку – и домой! В пустую холостяцкую берлогу. Спать!
Он открыл глаза. Михалыч наконец-то стих, Танечка убежала провожать женщину в родильное отделение, в коридоре воцарилась долгожданная тишина. Так хорошо, что пожилой врач даже подумал: а не завалиться ли спать прямо тут, на низеньком диванчике в углу? А потом уже потихоньку двигать до дома, где его все равно никто не ждет, кроме старого фикуса на подоконнике.
К действительности доктора вернул звонок. Мобильник противно тренькнул и утробно завибрировал. Рауль Моисеевич сонно взглянул на голубоватый экран: «Маруся вызывает», – светилась подпись над фотографией улыбающейся старшей дочери. Он нажал на зеленую кнопочку.
– Деда! – заверещал голосок в трубке. Сердце радостно прыгнуло: внучок! – Деда! Ты уже всех сегодня спас?
– Всех, Митенька, всех…
– Ты когда к нам?
– Вечером жди…
– Ве-ечером? – разочарованно повторил мальчик и расстроенно засопел. Рауль Моисеевич улыбнулся.
– Вечером, будем с тобой железную дорогу достраивать.
На другом конце Красноярска раздался тяжелый вздох. Слышно было, как к телефону подбежала дочь:
– Пап, а чего вечером-то? Я тебя сейчас ждала, чай уже заварила, зеленый, как ты любишь…
– Дочь, я с ночной, поспать хотел, умыться…
– Вот у нас и умоешься, и поспишь, мы с Митькой тебе мешать не будем, мы сейчас гулять пойдем. Да, сынок? – на заднем фоне внук затараторил что-то согласительное.
Рауль Моисеевич терпеть не мог, когда его начинали уговаривать, его это почему-то всегда раздражало. Он уже хотел ответить дочери что-то резкое, но осекся: в самом деле, отчего не поехать сразу к ней и внуку. У них дом большой, уютный, живой… После смерти супруги три года назад его квартира так и не стала снова родной. В ней он чувствовал себя нежеланным гостем, старался не шуметь, не пачкать и не мусорить. Все напоминало ему о жене. Они вместе прожили тридцать девять лет, и вот она от него ушла, оставив вместо себя кружевные салфетки, накрахмаленные занавески, фарфоровых слоников на полке в серванте да старый фикус на подоконнике. Но это всё не то… Он остался один. Младшая дочь, Рита, училась в Питере. Старшая, Маруся, давно замужем. Митька вон растет. С зятем в целом хорошие отношения, но… и у них дома он чувствовал себя не дома. Получается, он уже три года как бездомный. От этого, наверно, и полюбил Рауль спать на продавленном диванчике в больнице – всё среди людей.