Тайна постоялого двора «Нью-Инн»

– И, – заключил я, – мы не должны упускать из виду вопрос об опиуме. Вам необходимо тщательно обыскать комнату и внимательно следить за пациентом, особенно в периоды его бодрствования.
– Хорошо, доктор, – ответил мистер Вайс, – я сделаю все, что вы мне скажете, и пришлю за вами снова как можно скорее, если вы не возражаете против нелепых условий бедного Грейвса. А теперь, позвольте мне оплатить ваши услуги и пока вы будете писать рецепт, я пойду и распоряжусь на счет экипажа.
  
– Рецепт не нужен, – сказал я, – я сам приготовлю лекарство. Передам его с возницей.
Мистер Вайс, казалось, был склонен возражать против этой договоренности, но у меня были свои причины настаивать на этом. Современные рецепты легко прочитать, и я не хотел, чтобы мистер Вайс знал, чем лечат пациента. Как только я остался один, то вернулся к постели и еще раз взглянул на бесстрастную фигуру. И пока я смотрел, мои подозрения ожили. Это было очень похоже на отравление морфием. И, если это был морфий, то использовалась не обычная лекарственная доза. Я открыл сумку и достал контейнер, из которого извлек тюбик с таблетками атропина. Взяв в руку пару крошечных дисков, я оттянул нижнюю губу больного и сунул маленькие таблетки ему под язык. Затем быстро бросил тюбик в сумку. Едва я сделал это, как дверь тихонько отворилась и в комнату вошла экономка.
– Что вы думаете о мистере Грейвсе? – спросила она, как мне показалось, излишне тихим голосом, учитывая летаргическое состояние пациента.
– Судя по всему, он очень болен, – ответил я.
– Ах! – произнесла она и добавила. – Мне так жаль это слышать. Мы все беспокоимся о нем.
Она села на стул у кровати и, прикрыв свет свечи от больного – и от себя – достала из мешка, свисавшего с ее пояса, неоконченный чулок и начала бесшумно вязать с характерным мастерством немецкой домохозяйки. Я внимательно смотрел на нее. Хоть она и находилась в тени, но я мог разглядеть ее, пусть и нечетко. Она не очень мне понравилась, как и остальные обитатели этого дома. Она не была безобразной, имела хорошую фигуру и выглядела человеком, стоящим довольно высоко на социальной лестнице. Черты ее лица были достаточно привлекательны, в целом, она производила впечатление несколько странное, но не неприятное. Как и у мистера Вайса, у нее были очень светлые волосы, смазанные жиром, с пробором посередине и зачесанные вниз так же гладко, как окрашенные волосы голландской куклы. Казалось что у нее вообще не было бровей, несомненно, из-за светлого цвета волос. Кукольный образ довершали ее глаза, которые были карие или темно-серые, я не мог разглядеть точно. Еще одной ее особенностью был нервный тик. Женщина периодически подергивала головой, как если бы стряхивала со щеки висящую прядь. Выглядела она лет на тридцать пять.
Экипаж, которого я дожидался, казалось, задерживался. Я сидел с нарастающим нетерпением, прислушиваясь к мягкому дыханию больного и щелканью спиц экономки. Я хотел вернуться домой быстрее не только ради себя – состояние пациента требовало, чтобы лекарства ему начали давать как можно скорее. Но минуты тянулись, и я уже хотел было возмутиться, как на лестничной площадке прозвенел звонок.
– Экипаж готов, – сказала миссис Шаллибаум, – позвольте мне посветить вам на лестнице..
Она последовала за мной к началу ступеней, остановившись у перил и освещая сверху дорогу свечой, пока я спускался и шёл по коридору к открытой боковой двери. Фургон стоял у входа, в слабом отблеске далекого света я смог различить кучера, стоявшего рядом в тени. Перед тем как сесть, я оглянулся, ожидая увидеть мистера Вайса, но он так и не появился. Только я оказался внутри экипажа, дверь была немедленно захлопнута и заперта. Раздался звук открывающихся тяжелых засовов и громкий скрип петель ворот. Колеса медленно начали движение, ворота захлопнулись за нами. Я почувствовал, как кучер забрался на свое место, и мы тронулись.
Размышления во время обратного пути не давали мне покоя. Я не мог избавиться от убеждения, что стал участником какого-то очень подозрительного дела. Возможно, конечно, это чувство было вызвано странной таинственностью всей ситуации. Вероятно, что, если бы я посетил этого пациента в обычных условиях, то не нашел бы в симптомах ничего, что могло бы вызвать тревогу или сомнения. Но это соображение меня не успокаивало.
Мой диагноз может быть и неправильным. Возможно, и в самом деле это был случай какого-то поражения мозга, сопровождаемого передавливанием сосудов, например, или медленным кровотечением, воспалением, опухолью. Такие случаи могут быть весьма трудными. Однако симптомы в данном случае не соответствовали подобным состояниям. Что касается сонной болезни, она, возможно, была более правдоподобным предположением, но я не мог принять решение за или против, пока не узнаю об этом больше. Да и имеющиеся симптомы в точности соответствовали признакам отравления морфином.
Но даже в этом случае не было убедительных доказательств какого-либо преступного деяния. Пациент может быть убежденным курильщиком опиума, и симптомы могут усиливаться из-за преднамеренного обмана. Хитрость этих несчастных известна, и равняется только их скрытности и лживости. Этот человек вполне мог бы симулировать глубокий ступор, пока за ним наблюдали, а затем, оставшись на несколько минут в одиночестве, вскочить с постели и употребить наркотик, достав его из кого-нибудь тайника. Эта теория вполне согласовывалась с нежеланием обращаться к врачу и стремлением к сохранению тайны. Однако же я не верил, что это истинное объяснение. Несмотря на все альтернативные варианты, мои подозрения вернулись к мистеру Вайсу и этой странной, молчаливой женщине и не хотели уходить.
Все обстоятельства дела выглядели очень подозрительно. Тщательная подготовка, обеспечившая изоляцию пассажира экипажа, и его состояние; импровизированная обстановка дома, отсутствие обычной домашней прислуги, за исключением кучера, явное нежелание мистера Вайса и женщины дать мне возможность их рассмотреть, а самое главное – то, что мужчина солгал мне. Его заявление о почти непрерывном ступоре больного противоречило его другим заявлением о своенравии и упрямстве пациента и еще более противоречило тому, что на носу больного имелись глубокие и сравнительно свежие отметины от очков. Этот человек определенно носил очки в течение последних суток, что вряд ли возможно, если бы он находился большую часть времени в состоянии, граничащем с комой.
Мои размышления были прерваны остановкой экипажа. Дверь открылась, и у собственного дома я вышел из темной и душной тюрьмы на колесах.
– Принесу вам лекарство через несколько минут, – сказал я вознице.
Когда я вошел в дом, мой разум быстро отвлекся от обстоятельств произошедшего и вернулся к серьезному критическому состоянию пациента. Я уже сожалел, что не предпринял более энергичных мер, чтобы разбудить его и восстановить ослабевающие жизненные силы. Будет ужасно, если вдруг больному станет хуже и он умрет раньше, чем вернется возница. Подгоняемый этой тревожной мыслью, я быстро приготовил лекарства и отнес наспех обернутые бутылки человеку, который терпеливо ждал, стоя рядом с лошадью.
– Возвращайтесь как можно скорее, – сказал я, – и скажите мистеру Вайсу, чтобы он, не теряя времени, дал сначала пациенту выпить жидкость из маленького флакона. Инструкции на этикетках.
Кучер молча взял у меня свертки, забрался на свое место, взмахнул хлыстом и поехал в сторону Ньюингтон-Баттса. 
Маленькие часы в приемной показывали, что было уже почти одиннадцать, время уставшему врачу подумать о постели. Но мне не хотелось спать. За скромным ужином я обнаружил, что снова начинаю свои рассуждения, и после того, как я выкурил последнюю трубку у камина, мое воображение снова захватили странные и зловещие черты этого дела. Я поискал в справочнике Стиллбери информацию о сонной болезни, но не узнал ничего, кроме того, что это «редкая и малоизвестная болезнь, о которой в настоящее время известно очень мало». Перечитав главу об отравлении морфием, я получил подтверждение своей теории и еще раз убедился, что диагноз был правильным, хотя это обрадовало бы меня находись я в более академических обстоятельствах.