Эр-три (СИ)

Можно было и обрадоваться тому, что так легко удалось пусть не спровадить, но перенести излишне активную барышню на другой день, но дипломников оставалось еще вдвое больше, чем, на сегодня, прошло.
Я дождался, пока за девушкой закроется дверь, и сделал морду суровую и серьезную, даже немного оскалился, показав краешки клыков.
Студенты, так и не привыкшие к моим эскападам за почти четыре года бакалавриата, одинаково сбледнули с лица.
- Кто следующий? - уточнил я сквозь клыки.
Однако, следующим оказался не студент.
- Шалом, уважаемый профессор! - сей господин имел привычку врываться на кафедру как к себе домой, невзирая на время суток, наличие студентов и даже проведение занятий. Был он огромного росту, столь же колоссального жизнелюбия, немного тучен и чудовищно грассировал: последнее, впрочем, частично объяснялось маленькой гоблинской шапочкой, неизвестными силами удерживаемой на почти налысо стриженной макушке. Имя его, что первое, что последнее, не выговаривалось нормальным человеком в принципе, и мы звали его для краткости Эдвином или даже просто Эдом, а он и не возражал.
Чем Эд занимался в Университете, не мог внятно объяснить никто, включая многоуважаемого господина ректора, но, однако, магическая сигнатура его личности позволяла проходить в любые, даже самые запертые, помещения, включая даже кафедру трансмутации металлов, куда посторонних не пускали совсем. Зачем Эдвин явился на мою кафедру, тоже было не совсем ясно, но я, на всякий случай, гостю обрадовался.
- Здравствуйте, ребе! - никаким раввином Эдвин, конечно, не был, но когда-то учился в самой настоящей ешиве, а еще ему было приятно, когда друзья называли его именно так, с намеком. - Вы будете смеяться, но у меня к Вам есть дело!
Эдвин остановился, будто налетев с разбегу на стену, каменную или стальную, но полностью прозрачную. Дело, как правило, было у него и ко всем, но никак не у каждого и к нему, и постоянно-внезапный гость кафедры сразу был озадачен, удивлен и настороженно-обрадован.
- Вы делаете мне интересно! - гоблинскую манеру речи, точнее, анекдотичное представление о таковой, гость имитировал очень похоже, что было интересно и самую чуточку смешно. - Скажите, что я буду иметь с Вашего до меня дела, и мы сможем договориться!
- Ребе, - я замялся. Рассказывать о своей проблеме, постепенно перерастающей в беду, в присутствии персонала кафедры и студентов не хотелось. - Может быть, выйдем пообедать? Здесь, прямо через дорогу, есть кошерный ресторанчик!
По дороге остановились между выходом из главного здания Университета и единственной на весь Ватерфорд трамвайной линией. Линия эта начиналась нигде, вела в никуда и пользовалась популярностью исключительно у туристов: представить себе местного жителя, готового отдать целый еврофунт за то, чтобы прокатиться по современной, а потому неинтересной, части города то ли три, то ли четыре остановки, было решительно невозможно.
Достали трубки. Эдвин — свою, и не трубку вовсе, а выполненный в классической форме новомодный испаритель, я — чуть скошенный дублин, со специально расширенным под мою пасть мундштуком, заправленный сейчас душистой виргинией, или чем-то, до крайности похожим на этот замечательный табак.
Курили молча, каждый думал о чем-то своем: я пересобирал внутри ментальной сферы историю кулинарного проклятия, Эдвин провожал восхищенным взглядом каждую из юных и прекрасных студенток — кроме, конечно, киноидов и фелиноидов.
Пока курили, мимо трижды проехал трамвай: один раз от Пруда Седьмого Джона в сторону Спэрроухок и дважды — наоборот. Трамвай дребезжал по рельсам и звенел звонком: не потому, что так было надо, а для создания надлежащей атмосферы.
Наконец, табак в моем дублине выгорел весь, я выбил трубку об каблук и убрал в кисет. Эдвин свое недоразумение просто выключил и небрежно засунул в карман.
- Ну что, идем? - уточнил он. - Жрать уже хочется зверски, да и вопрос твой… Что-то серьезное, да?
Пошли вдоль трамвайных путей. Искомый кошерный ресторанчик располагался не прямо напротив: до него требовалось немного пройти в сторону пруда и повернуть налево: технически, он был действительно через дорогу, но не через трамвайную.
 
Когда было надо, Эдвин умел вести себя нормально, не изображая пародию на что-то среднее между гоблинским финансистом и черноморским евреем. Сейчас было надо, и он сидел напротив меня и внимательно слушал, вставляя иногда наводящие вопросы.
…- и ладно рыба. Рыбу я люблю, да и на Благословенном Эрине она стоит смешных европенсов. Ладно, отказаться от хлеба, в конце концов, мне его и не стоит есть в слишком больших количествах, а то я перестану пролезать в дверь. Даже алкоголь — не так страшно. Какое-то время можно потерпеть, это ведь не родовое проклятие, оно не навсегда. - я перевел дух. - Самое неприятное в том, что, по мнению доктора, заклятие накладывал очень серьезный мастер, и я…
Эдвину, видимо, надоело слушать, и он решил меня перебить.
- И ты, профессор Амлетссон, опасаешься, что кроме идиосинкразии к продуктам и аллергии на них же, этот мастер мог наградить тебя чем-то еще?
- Именно так, дорогой друг, именно так. И ты ведь знаешь о моих отношениях с…
- Без имен. Скажем так, с девушкой, что младше тебя ровно вдвое. Боишься, что это может быть заразно? - друг смотрел на меня серьезно и даже немного хищно, и я внезапно вспомнил, что чаще всего по своим странным делам он бывает у шефа университетской безопасности, бывшего генерального прокурора графства, мистера Лефта. Вспомнил — и предпочел сразу же забыть.
- Опасаюсь. - я понурился еще сильнее, видом своим приобретя сходство с преданным псом, неизвестно за что избитым обожаемым хозяином.
- Буква О: ответственность! - отметил Эдвин. - Доктор твой почти прав: если устранить автора проклятия физически, эффект развеется в два-три дня, но тут есть и другая сторона медали. Я немного привык к тому, что у меня есть друг по фамилии Амлетссон, и отправлять в течение пяти лет передачи на каторгу — такой убыток, такой убыток! В общем, имей терпения немного подождать. Студенты, — друг предвосхитил мой порыв, — подождут тоже, кто из вас, в конце концов, профессор?
Сначала мой друг долго рылся в записной книжке, встроенной в элофон: односторонней прозрачности маголограмма сначала была небольшой, размером с сигаретную пачку, потом увеличилась вдвое, потом еще раз, оказавшись, в итоге, размером с небольшое объявление: в два или три листа печатной бумаги шириной. Что там, внутри морока, делает мой друг, я не знал, но догадывался: листает и делает отметки.
Потом элофон пропал в одном из карманов необъятных размеров пиджака, и Эдвин вынул из воздуха жезл последней модели, выглядящий как старинная волшебная палочка: в нынешнем году в моду вернулся стиль ретро.
Стало очень тихо и немного темно.
- Здесь не очень интересуются делами посетителей, - извиняющимся тоном пояснил мой друг. - Не очень, но меры, на всякий случай, стоит принять. Шалом! - последнее слово было направлено уже в приемную щель элофона, моментально оказавшегося в руке и прижатого говорильником к уху.
- У меня об тебя есть одно небольшое дело с большими последствиями! - сообщил мой собеседник неизвестному абоненту, - помнишь моего друга, того, который немножечко профессор? Так вот…
Тревожность и прочие милые неврозы внезапно меня отпустили, полностью или почти: Эдвин включил режим пародийного гоблинского еврея. Это, кроме прочего, означало, что решение проблемы мой друг уже нашел, потом нашел еще раз, как следует обдумал и признал годным.
Оставалось немного подождать: я так и поступил.
  
Глава 4. Некоторый договор.
 
Я читал, а также слышал по телевидению, что в некоторых странах бывают отдельные выходные дни, приходящиеся на праздники, государственные и местные. Такая практика выглядит совершенно потрясающе с точки зрения рядового работника, и вызывает нечеловеческую головную боль у работника руководящего.