Моя навсегда (СИ)

— Доктор, — взволнованно сказала мать. — Нам не нужна эта беременность. Можно же что-то сделать?
— Медикаментозный аборт. Вы на него еще успеваете. Сдайте анализы и приходите. Но первая беременность и аборт… нежелательно.
— Вы не понимаете. Нам нельзя оставлять беременность. Это исключено. А сразу, сейчас, без анализов… нельзя? Я заплачу.
— Конечно, нет. И вообще, я советую, хорошенько все обдумайте. Ну и в любом случае решать только вашей дочери, вы понимаете? Если она не согласится…
— Она согласится.
— Тогда вам сейчас все напишем…
Оля прислушивалась к себе. Казалось, что внутри что-то дрогнуло и сквозь глухую скорлупу апатии и безразличия стало пробиваться наружу.
Она пока еще не чувствовала в себе никаких особых изменений, не чувствовала, что в ней зрела маленькая жизнь. Но зато знала это. И что странно, позавчера, когда мать первый раз сказала об этом, Оля ужаснулась. Первая мысль была: нет! Только не это! Лучше сразу с моста…
А сейчас она сидела и думала: у нее внутри растет крохотный человечек. Их с Ромкой ребенок. От этого щемило в груди, и сердце наполнялось теплом и какой-то болезненной нежностью.
Мать вышла из кабинета, запихивая в сумку бумажки, что вручила ей медсестра.
— Анализы можно будет сдать только утром… ну, ничего я что-нибудь придумаю… — бормотала она, пока шли на остановку. — Скажем Коле, что тетя Галя сильно заболела. Завтра снова сюда приедем, я потом вернусь домой, а ты останешься, мол, будешь за ней приглядывать, да? А сами снимем тебе комнату дня на три…
— Я не буду делать аборт, — тихо сказала Оля.
— Или четыре. Вон там газетный киоск, купим «Из рук в руки»…
— Я не буду делать аборт, — громче повторила Оля.
— Что? — непонимающе захлопала глазами мать. — Как не буду? Ты что такое говоришь?
— Я хочу этого ребенка. Ты не понимаешь? Он — единственное, что у меня осталось от Ромки. Я не дам… Он — мой.
— Дурочка, это ты ничего не понимаешь. Коля же нас убьет…
— Пускай.
— Да что с тобой, доча? Ты же знаешь отца, он же… — мать задышала часто, шумно. Присела на ближайшую лавку, нашарила в сумке бутылек с сердечными таблетками. Проглотила сразу две. — Господи, да ты хоть представляешь, что с нами тогда будет? С тобой, со мной, с Пашкой? Это же… конец. Оленька, доча, ты же молоденькая совсем. Ну выйдешь еще замуж, у тебя еще будут дети, но сейчас…
Мать трясло. Оля с минуту смотрела на мать в задумчивости. Жалела ли она ее? Жалела, конечно, как и всегда. И ее, и себя, и брата. И боялась до тошноты. Но внутри крепло новое, совсем другое чувство, и оно было сильнее этой жалости и сильнее страха.
— Я не буду делать аборт, — твердо произнесла она.
  
27
 
Мать уговаривала Олю одуматься, пугала и сама пугалась еще больше от своих слов. Умоляла, хватая ее за руки, сокрушалась, плакала.
— Как ты не понимаешь, ты и себя, и нас с Пашкой под монастырь подведешь… — всхлипывала она, подбирая слезы рукавом. — Коля такого позора не потерпит. Всю душу из нас вытрясет. А потом прогонит прочь. Как жить будем? И где? Чем питаться? О себе не думаешь, ну хоть о Павлике подумай. Ну куда мы с ним пойдем? А, может, Коля и не отдаст мне его… Оставит себе и будем на нем срываться… Ой, беда…
Мать горько разрыдалась.
— Мам, ну не плачь. Ты знаешь что, ты просто ничего отцу не говори.
— Он и сам увидит, говори — не говори. Два-три месяца и живот уже не скроешь.
— А я уеду.
— Куда? Что ты придумала? Пропадешь так же, как Аня.
Препирались они долго, спохватились, когда до рейса осталось меньше часа. Потом галопом мчались к местному умельцу, у которого отец наказал купить для себя какие-то запчасти. Чуть на автобус не опоздали. Заскочили буквально перед самым отправлением.
Все места, кроме одного, в самом хвосте, оказались заняты. Села туда мать, поставив тяжеленную сумку с запчастями на колени. Оля отказалась идти в конец автобуса — там слишком воняло выхлопными газами. Встала рядом с дверями, бессильно повиснув на поручне. Но тут незнакомый парень, рыжеволосый и веснушчатый, подскочил и уступил ей место. В другой раз она бы не стала садиться, но сейчас ее так мутило, что ноги еле держали.
 
Поблагодарив, она села и закрыла глаза — так тошнило меньше. Но все равно заметила, что парень всю обратную дорогу на нее поглядывал. Но не нагло, а украдкой, когда думал, что она не видит. И поспешно отворачивался, стоило ей открыть глаза. А когда Оля все-таки поймала его взгляд, паренек смутился, словно его застали за чем-то неприличным, и покраснел так густо, что стало не видно веснушек.
Когда приехали в Кремнегорск, он выскочил первым, помог какой-то бабуле с сумками выйти. Но никуда не пошел, топтался на месте, будто и не знал, куда идти.
Автобус уже опустел, а он все торчал на остановке.
Оля с матерью вышли последними. И вдруг этот скромняга обратился к ним. Все так же краснея и смущаясь, спросил, как добраться до гостиницы. Спрашивал у матери, но тайком косился на Олю, которую качало от усталости и недомогания.
— А вам какая гостиница нужна? — мать поставила сумку с запчастями у ног. — У нас их две. «Металлург» и «Узоры».
— Уз… М-металлург, — неуверенно ответил парень.
— Тогда вам надо совсем в другой конец города. В сторону комбината, — мать махнула рукой в том направлении. — Часа за два дойдете. А если «Узоры», то это в центре. Полчаса пути вон туда.
— А где лучше?
— Ой, я и не знаю, — застенчиво улыбнулась мать. — Я ж там не была. Вроде, говорят, в «Узорах» уютнее. Но и дороже. И при гостинице есть ресторан. А в «Металлурге» только столовая, но она уже закрыта.
— Спасибо, — широко улыбнулся парень. — Я тут у вас впервые.
— А вы к кому-то приехали или по делу?
— Да, по работе. Вот как раз на ваш комбинат буду устраиваться.
— Тогда в «Металлурге» вам будет ближе. А кем?
— Кем устраиваться буду? Механиком хочу.
— А сами вы откуда?
Оля изнемогала. И перед парнем было неудобно за излишнее любопытство матери. Что она привязалась к нему с расспросами? Хотя он тоже хорош. Ладно, спросил дорогу — ну и иди себе. Нет, стоит, докладывает во всех подробностях.
— Я из Вихоревки, это деревня под Копищево. Знаете? Хорошо у нас там, но работы нет никакой. Раньше был совхоз, теперь все… Я вот демобилизовался этим летом, помыкался немного. Ну и потом мне сказали, что здесь можно работу найти. На комбинате.
— Я домой, — не выдержала Оля.
— А давайте я вас провожу, сумку помогу донести, — подсуетился паренек.
Мать засмущалась, забормотала, что неудобно, сами дойдут, им близко, а ему далеко и в другую сторону. Но он вдруг проявил решительность, сам подхватил сумку и пошагал вслед за Олей.
— Черемуховый переулок, — прочитал он вслух табличку, когда они вышли на их улицу. — Красивое название. Меня, кстати, Миша зовут. Михаил Авдеев.
Мать продолжала с ним всю дорогу премило беседовать, хотя сроду никогда ни с кем малознакомым и словом не перемолвилась. Потом горячо его благодарила. Он отмахивался, снова краснея:
— Да что вы, ерунда какая… Это вам спасибо, а то я тут никого не знаю. Куда идти — не знаю…
Мать тоже разрумянилась и даже Оле шепнула уже во дворе:
— Какой славный юноша, да?
— Наверное, — вымученно согласилась Оля, заходя в дом. Впрочем, и мать, стоило ей переступить порог дома, тотчас погасла, побледнела, скукожилась.
Всю ночь Оля не спала. Теперь она знала, что должна сделать. Завтра, когда отец уйдет на работу, а они с матерью отправятся на рынок, она сбежит к Роме. Он простит ее, она ведь его любит. Одного-единственного. Всем сердцем. Навсегда.
Да, тогда отец запугал ее, задавил просто. Она и сейчас его боялась так, что внутри все скручивалось. Но теперь страх вызывал в ней отчаянное желание что-то делать как-то защищаться, а не вгонял в парализующий ужас как раньше.
Она прикладывала к впалому животу ладонь и нашептывала тихонько: «Все будет хорошо, мой маленький», словно успокаивая ребенка, хотя понимала, что там пока всего лишь крохотное зернышко.