"Фантастика 2024-68". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Тот остался стоять на коленях, где его и застали фанга «Молота», в позе покорной и смиренной, словно хотел помолиться или просить пощады. Третий охранник Куирколя, еще минуту назад ловивший кайф в иллюзиумных миражах, теперь словил в морду не меньше пяти выстрелов. Вся правая половина ее была изуродована, на месте глаза зияла раскуроченная воронка, истекающая белесым, красным и зеленым.
Еще секунду постояв на коленях, чу-ха завалился на левый бок. Неподвижный, бездыханный. Я видел камни, выглядящие более живыми. Даже если подельник перекупа каким-то неслыханным чудом переживет убойную дозу «сомотранка», пять фанга в башке даром не пройдут…
Запоздало вскинувшись, я дрожащими пальцами заменил кассету «Молота». Снова на боевые. Прицелился в сторону стойки, уже ожидая встречной очереди из ассолтера… но, как выяснилось, слепой мешочник даже не поменял позы.
По-прежнему созерцал невидимое, часто водя носом и принюхиваясь к происходящему. Лапы оставались на виду, уши мелко подрагивали. Тяжело поднимаясь на ноги и поправляя перекосившийся рюкзак, я решил, что Куирколь или вызвал новых боевиков, или прятал в штанах стальные яйца высочайшей закалки.
— Вот значит, как? — внезапно спросил тот, безошибочно поворачиваясь к месту, где я стоял. Голос перекупщика был напряжен, но не казался испуганным. — Неожиданно… Допустим, пасынок Нискирича, ты привлек мое внимание.
Его ноздри расширились, он одобрительно покачал головой.
— «Сомотранк», — метко предположил слепой чу-ха. — Любопытно. Ты был готов к драке, но не хотел убивать. Это делает тебе честь, терюнаши. Надеюсь, к утру мои ребятки придут в норму?
Я покосился на расстрелянного Очки и изувеченного кастетом Плосконосого. Ну, как бы помягче сказать… Предположение Куирколя вызывало немало сомнений и я бы не поставил на него и дырявого юна, но тому о них сейчас знать явно не полагалось.
В попытке ответить что-то остроумное и при этом уводящее от правды, я вдруг хрипло закашлялся. Байши! С одной стороны, во время драки Куирколь даже не вспотел, что облегчало мне дальнейшую работу. С другой стороны, я пока даже говорить нормально не мог, не то что применять талант…
Не опуская наведенный на перекупщика башер, я осторожно помассировал опухшую шею. Ощупал рассечение на скуле и со злостью оценил его опасную глубину. Плечо и ребра ныли, горло тоже схватило щипцами боли, лицо начинало наливаться расплавленным свинцом.
— На чем мы с тобой остановились? — осторожно и как можно более непринужденно спросил я, стараясь не перетруждать связки.
— Ты что-то говорил про свою подругу, — как ни в чем не бывало ответил Куирколь.
С легкой неловкостью слепца нашарил коробки, придвинул к себе и снова занялся сортировкой деталей. Все еще ожидая подвоха, я аккуратно присел на корточки и подобрал кастет. Затем попятился к двери и с лязгом запер ее на засов.
Все еще опасливо поглядывая на поверженных противников, вернулся к стойке. Просунув кисть за решетку, легко постучал крысу по искусственному предплечью. Тот с пониманием хмыкнул, покачал головой.
— Пушки в протезе нет. Не мой стиль.
Я еще раз внимательно осмотрел механическую руку и на всякий случай сместился в сторону. Затем демонстративным стуком поставил «Молот» на рукоять так, чтобы ствол смотрел точно в грудь перекупщика.
— Утром тебе продали старый кулон, — почти прошептал я, с облегчением замечая, что силы возвращаются в голос. — Пустышка, это даже ты смог бы разглядеть.
Куирколь вздрогнул, по морде прокатилась тень гримасы. Но через миг он вновь окаменел и в очередной раз доказал, что невозмутимости ему не занимать. Сегментированные пальцы мешочника протирали деталь, живые пальцы ощупывали и укладывали в одну из двух коробочек.
— Где этот кулон?
— Хочешь обыскать лавку? — Морду чу-ха будто раскроило в неприятной зубастой ухмылке. — Тебе предстоит долгая ночь.
Я хмыкнул. Еще раз прошелся вдоль витрин, но не в попытке на самом деле заметить кулон, которого там наверняка не было, а растягивая время и давая себе восстановиться после удушающего приема.
— Я не грабить тебя пришел.
— Улица рассудит иначе, — лениво покривился Куирколь.
— Не рассудит, — ответил я, и от уверенности, с которой это было произнесено, седая бровь чу-ха снова дрогнула. — А вообще, старик, зря ты так. Расовые предрассудки делают нас беднее духовно и более уязвимыми.
— Хватит дрюкать мои уши, терюнаши, — он с усмешкой отмахнулся от меня механической лапой. — Если я захочу нотаций, пойду в храм. Скажи-ка лучше, пасынок Нискирича, что будет дальше? Станешь меня пытать?
— Ох, да что ты?! — притворно охнул я, возвращаясь к стойке. — Выдумал тоже!
С каждым новым словом голос мой звучал все более знакомо и не хрипло. Подавшись вперед и почти прижавшись щекой к решетке, я попытался разглядеть реакцию слепца. Увиденное меня обнадежило — ни учащенного дыхания, ни нервного сглатывания. Куирколь оставался невозмутим, и это радовало больше долгожданного подарка на Ночь Переосмысления.
— Надеюсь, ты сам пойдешь мне навстречу, пунчи, — наконец решился я, замирая ровно напротив старика. — Хочешь услышать кое-что интересное?
Тот хмыкнул. Неспешно отложил деталь, которую так и не успел обнюхать. Сцепил пальцы обеих лап на стойке перед собой и терпеливо вздохнул.
— А куда нам теперь спешить, терюнаши?
Прильнув к разделяющей нас решетке, я негромко и вкрадчиво произнес:
— Девять крохотных мышат,
Сговорились не дышать…
Незрячие глаза Куирколя едва заметно приоткрылись, под белесыми пленками суетливо забегали зрачки, а уши приподнялись. Я быстро облизнул пересохшие, измазанные засыхающей кровью губы, и продолжил давить:
— Один вдруг затих не шурша,
Осталось лишь восемь мышат.
Вероятно, Куирколь ощутил: что-то не так. Они все это ощущали. Каждый чу-ха в этом изумительном городе. Как газ в комнате. Как начинающийся дождь, с которым ничего не могли поделать.
На скулах старика заиграли желваки, он решил сражаться.
— Задохнулся второй насовсем,
И мышаток осталось семь.
У третьего лопнул глаз,
И шесть уже мышек сейчас.
Мой голос набирал силу, креп и теперь бил без осечек, как прекрасно смазанный башер. Перекупщик был силен, это стало заметно еще на «первом мышонке», да и визуального контакта с собой установить не позволял. Но все же совсем недавно он стал свидетелем драки, в которой его подчиненные проиграли, а значит, несмотря на все хладнокровие, он хоть отчасти возбужден и подавлен, и это сыграет с мешочником дурную службу.
— Четвертой не устоять,
И вот уж мышей только пять.
Я читал стишок убедительно и негромко, словно делился сокровенной тайной. На концовке двустишия Куирколь вздрогнул всем телом. Он был готов «поплыть», уже почти, но все еще пытался бездумно шевелить морщинистыми губами и гневно сдвигать брови.
— Не вынесла пятая мышка,
Но четверо так и не дышат!
Тело чу-ха напряглось, будто он хотел отскочить от стойки, но я не прекращал, и вот слепец наконец обмяк. Пальцы Куирколя расцепились, с необычайной покорностью легли на стойку, а голова опустилась на грудь. Закрепляя успех, я прочитал добивающее:
— Шестая мышка сердцем вышла,
Три упорных будто не слышат.
А затем зафиксировал эффект:
— Отречение.
— Отречение, — подтвердил хозяин перекупочной лавки.
— Бесцветная относительность переплывает горизонт радости.
Он повторил фонетический фиксатор слово в слово, послушно и подавлено. Снова помассировав шею, я спешно прикинул, каким временем располагаю, и без промедления спросил:
— Ты вызвал подмогу, Куирколь?
— Нет, — растерянно ответил старик, а его невидящий взор уперся в мой башер.
— Записи с камер, — мягко приказал я, — отдай мне их.
Сонно, удручающе медленно мешочник сунул левую лапу под стойку. Щелкнул порт, а затем старик вытянул из офисной консоли вместительную полоску юнму[1]. Забрав накопитель информации, я с хрустом сломал его в пальцах, обломки спрятав в кармане пальто.