Извращенная Гордость (ЛП)

 Ее слова настойчиво стучали у меня в затылке. И черт, я знал, что она права. Отнять у Серафины то, что я хотел, было бы не победой. В этом не было ничего сложного. Она была слабее, и находилась в моей власти. Я мог бы заполучить ее к утру и покончить с этим, но это было бы похоже на гребаное поражение. Это было не то, чего я хотел. Отнюдь нет. Я никогда не соглашался на утешительный приз. Я не хотел меньше того, чего она дала бы Данило. Я хотел большего. Я хотел от нее всего.
  
 Я со стуком поставил стакан на стойку и повернулся к ближайшей шлюхе.
 — В моем кабинете. Сейчас.
 Она кивнула и убежала. Я последовал за ней, уже с мучительной болью. Чертовски отчаянный с тех пор, как я увидел Серафину в нижнем белье. Чертовски отчаянный, чтобы похоронить себя в ее киске и вырвать из неё невинность. Я всегда получал то, чего хотел. Я ничего не ждал. Но если я хочу окончательного триумфа, мне придется приложить все свои силы в терпении, и это будет самым большим испытанием в моей жизни.
 Шлюха взгромоздилась на мой стол, но встала, когда я вошел. Я расстегнул молнию на брюках и спустил трусы. Она знала свой намек. Мы трахались и раньше. Я часто выбирал ее.
 Она опустилась на колени, когда я запустил руку в ее рыжие волосы и начал трахать ее рот. Она взяла меня целиком, когда я вонзился в нее, ударив сзади по горлу, вызывая рвотный позыв, но на этот раз это не помогло утолить жгучий голод в моих венах.
 Я хмуро посмотрел ей в лицо, пытаясь представить, что это Серафина, но шлюха смотрела на меня с этой гребаной покорностью, с этим отвратительным почтением. Ни гордости, ни чести. У них у всех был выбор, и они выбрали легкий путь, а не тяжелый и болезненный. Они никогда не поймут, что ничего нельзя получить без боли. Слабости. Отвращения.
 Я сильнее сжал ее волосы, заставляя ее вздрогнуть, когда я кончил ей в горло. Отступив назад, мой сочащийся член выскользнул из ее рта. Она посмотрела на меня, облизывая губы, как будто я сделал ей гребаный подарок. Мои пальцы чесались схватить нож и перерезать ей горло, избавить ее от жалкого существования. Она опустила глаза.
 — Вставай, — прорычал я, теряя терпение. Она поднялась на ноги.
 — Рабочий стол.
 Она повернулась и наклонилась над столом, выставив свою задницу, затем потянулась назад и задрала юбку, открывая свою голую задницу. Она раздвинула ноги и оперлась о стол. Никакой гордости. Никакой чести.
 Я встал позади нее, дроча свой член, но я уже снова становился твердым. Я потянулся за презервативом, разорвал его зубами и раскатал по члену. Сплюнув в ладонь, я смазал свой член, затем прижался к ее заднице и начал толкаться в нее. Костяшки пальцев шлюхи побелели от ее хватки на столе.
 Когда я погрузился по самые яйца в ее задницу, я наклонился вперед, пока моя грудь не оказалась на одном уровне с ее спиной, и впервые она напряглась. Я никогда не был так близко к ней. Я приблизил свой рот к ее уху, когда мои пальцы сжали ее бедра.
 — Скажи мне, Иден, — хрипло прошептал я.
 Она затаила дыхание, услышав свое имя. Я никогда раньше не произносил ее имя. Они думали, что я не знаю их имен, но я знал каждого ублюдка, который у меня был, солдата и шлюху.
 — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы послать меня к черту?
 — Конечно, нет, хо …
 — Как ты хотела меня называть? Хозяин? — я врезался в нее один раз, заставив задохнуться. — Скажи мне, Иден, я твой гребаный хозяин? — она колебалась. Она даже не знала, как ответить на этот вопрос, и это взбесило меня. — Я не твой гребаный хозяин, — прорычал я.
 — Да, — быстро согласилась она.
 Я повернул ее лицо так, чтобы она посмотрела мне в глаза.
 — Есть ли у тебя хоть капля чести в этом изношенном теле? — мягко спросил я.
 Она заморгала. Мой рот скривился в рычании.
 — Нет. Ни одной чертовой унции. — я схватил ее за шею и начал входить в нее. Она поморщилась, и это вывело меня из себя. Все-таки врезавшись в нее, я пробормотал в ее ухо, — Ты когда-нибудь задумывалась, где Динара? — она напряглась подо мной, но я не сдался. — Ты вообще о ней думала?
 Она всхлипнула. Она не имела права плакать, не имела права, потому что плакала не из-за дочери, а только из-за себя. Гребаный позор матери.
 — Ты когда-нибудь задумывалась, делаю ли я с твоей маленькой девочкой то, что делаю с тобой сейчас?
 Она ничего не ответила. Я выпрямился и продолжал трахать ее, пока, наконец, не кончил. Я отступил назад, бросил презерватив на пол и вытерся полотенцем, которое держал под рукой, прежде чем натянуть трусы и брюки.
 Она повернулась, тушь размазалась у нее под глазами, и я бросил в нее полотенце.
 — Очисти себя. И избавься от гребаного презерватива. Моя сперма капает на пол.
 Она подняла с пола полотенце и сначала вытерла пол, а потом протерлась сама. Грязная шлюха.
 — Убирайся с глаз моих, пока я тебя не убил, — сказал я.
 Она пронеслась мимо меня, открыла дверь и чуть не столкнулась с Савио, который с отвращением отступил назад. Он поднял бровь, когда вошел.
 — Ты все еще трахаешь эту сучку? Почему бы тебе просто не убить ее, как она заслуживает?
 — Она не заслуживает смерти. Было бы слишком любезно убить ее.
 И я дал Григорию слово, что сука будет страдать. Савио кивнул.
 — Возможно. Но я думал, что ты будешь с девственной киской, а не с этим использованным куском мусора.
 — Я не в настроении для девственной киски.
 Савио заинтересовался.
 — Я представляю, что там будет очень тесно и жарко, зная, что ты первый.
 — Никогда не был с гребаной девственницей, так что не могу тебе сказать. Есть причина, по которой ты беспокоишься о моей неистовой ярости после секса?
 — В чем разница между этой яростью и твоей яростью до секса? Или твоём настроением вообще?
 — Ты чертовски умная задница, как Нино.
 Савио неторопливо вошел и прислонился бедром к столу.
 — Я хотел сказать тебе, что Симеоне ушёл в подвал с подносом еды для твоей девушки и еще не вернулся.
 Я оттолкнул Савио, так чертовски разъяренно, что с трудом удержался, чтобы не убить всех до единого в этом гребаном баре. Я побежал вниз по лестнице, услышав хихиканье Симеоне, и увидел его в дверях камеры Серафины, а не внутри нее. Я замедлил шаг, зная, что спешить некуда. Он не был настолько глуп. Достаточно глуп, но не настолько, чтобы пытаться прикоснуться к чему-то, что было моим.
 — Убирайся, мерзкий извращенец, — услышал я голос Серафины.
 — Заткнись, шлюха. Ты не в Чикаго. Здесь ты ничто. Я не могу дождаться, чтобы похоронить свой член в твоей киске, как только Римо закончит ломать тебя.
 — Я не буду принимать душ перед тобой. Убирайся!
 — Тогда я позвоню Римо и скажу, чтобы он наказал тебя.
 Так он мне позвонит? Интересно. Я подошел ближе, не издавая ни звука. Спина Симеоне дернулась, как будто он был занят дрочкой, что, вероятно, так оно и было.
 Мой рот скривился в рычании, но я сдержал свой гнев. Снова наступила тишина, и я приблизился, не издав ни звука. В моем поле зрения появился профиль Симеоне, прислонившегося к дверному косяку и яростно потирающего свой уродливый член. Я остановился в нескольких шагах от него, и Серафина была в душе, стояв спиной к нему.
 Симеоне практически истекал слюной на пол и дрочил, наблюдая, как Серафина принимает душ. Она была зрелищем, не спорю. Ее кожа была бледной, как мрамор. Ее задница два белых шара, в которые я хотел вонзить зубы. На ее теле не было ни единого изъяна, ни единого несовершенства, столь непохожего на мой собственный. Она была защищена всю свою жизнь, защищена от опасностей этого мира, и теперь она была в моей власти.
 — Обернись. Я хочу видеть твои сиськи и киску. — приказал Симеоне, его рука двигалась быстрее на его члене.
 Симеоне был так поглощен наблюдением за ней и дрочкой, что не заметил меня.
 — Если ты не повернешься, я позову Римо.
 — Я не повернусь, свинья! — прошипела она. — Тогда позови Римо. Мне все равно!