Князь Московский (СИ)

Мария Фёдоровна очень любила своих детей, но никак не могла смириться с видом своего тела, и каждую свою беременность она сопровождала радостью и печалью. Её муж был слеплен из другого теста, обычно спокоен и уравновешен, его уверенности и упрямости хватало на всю необъятную Россию. И он совсем не обращал внимания на то количество сил, что его супруга вкладывала в поддержание своей увядающей красоты! Ему будто совсем нет дела до её мучений! А сейчас она отчётливо понимала, что готова на всё, чтобы вернулась её красота…
  
Окно загородила огромная фигура, раздался скрип открываемой форточки, чирканье спичек, и по спальне Императрицы поплыл запах ароматного табака.
- Скоро Георгий будет в Москве, – раздался в тишине голос Императора. Этот голос всегда вгонял в трепет маленькую Минни, ей казалось, что именно такой голос был у великанов сказочного прошлого. И сейчас, когда прошло двадцать пять лет их союза, у неё от звучания голоса супруга в низу живота пробегали мурашки.
- Я уверена, что он ему поможет. Ты же помнишь донесения, он исцеляет людей и от более серьёзных болезней и ран! – приподнявшись на локте, произнесла она. И это были слова любящей мамы. Да, именно - любящей. Ей было всегда стыдно это признавать, но она всегда больше любила Джорджи, чем Ники. Её второй сын был для неё квинтэссенцией качеств, что она так любила в близких. И ещё он был очень похож на её первую любовь, Николая Александровича, что так скоропостижно скончался, заставив её, в итоге, стать женой другого.
- Я тоже на это надеюсь, дорогая, но боюсь в этом себе признаться. Всё-таки он будет наследником Николая, если со мной что-то случится. – Послышался звук глубокой затяжки. - Мне очень не нравится его аморфность, понимаешь? Он славный сын, но правитель?! Не знаю.
Минни увидела росчерк падающей папиросы в окне. Саша всегда был такой, он выбирал людей для нежности и для грубости и никогда не смешивал их. Конечно, он переводил из одной категории в другую, но это всегда были исключительные случаи. Вот как с Сижиком. Его же никто в семействе-то и не воспринимал всерьёз. Конечно, Серёжу все любили, да и образование было у него серьёзным, как почти у всех Романовых, преподаватели были именитые, и, в основном всё те же, что преподавали остальным сыновьям Александра Николаевича.
Но в своей религиозности он переплюнул всех! Из-за этого его не воспринимали как действующее политическое лицо. И когда Саше взбрело в голову назначить Сергея на Москву, в салонах восприняли это как некий анекдот, так как ходило множество пошлых слухов о его "платонических" увлечениях. Слухи были полностью необоснованные и это все понимали, но, как говорится, «на каждый роток не накинешь платок».
— Я опасался их соперничества... — прозвучал голос монарха. Он стоял огромной тенью у окна.
Николай и Георгий, его сыновья, его гордость и надежда. Конечно, как отец, он радовался их талантам, но как императора его удручало, что первенец был «слабоват в коленках», а младший брат — слишком силён характером и честолюбив. Он надеялся, что со временем их противоборство сойдёт на нет, но с каждым годом становилось только хуже. И когда он получил известие о чахотке Георгия, у него было очень двойственное состояние: одну часть души покрывало чёрное уныние, а другая получила успокоение и надежду, что трон империи не будет подвергнут братоубийственной сваре. Тогда в нём боролись два соперника: отец и император. Но сейчас, после нападения японца на Николая, соперники объединились, больше не раздирали императора на части
— А теперь мне стало понятно, что Бог нас не оставил...
Опять в спальне повисла тишина. Она не была напряжённой или интимной; между этими людьми, такими разными и такими близкими, даже тишина становилась диалогом. Эта супружеская жизнь была как пример совместимости несовместимых вещей. Он был огромен и громогласен, груб и прямолинеен. Она же — маленькая и нежная, тактичная и изворотливая. Их союз был идеален до невозможности. Но бремя Власти и обстановка смуты в России, трагическая смерть тестя и это затворничество в Гатчинском дворце всё сильнее и сильнее расшатывали их брак.
И тут появляется тот, на которого и не возлагали ни каких надежд, но в итоге именно он её и подарил.
  
Глава восьмая
 
Вечерняя мгла прорезалась бликами редких и тусклых уличных фонарей. Граф молчал, на его красивом аскетичном лице застыло сосредоточенное выражение. Экипаж, хоть и был княжеский, никак не располагал к общению — трясло немилосердно, да и дробный стук колёс с громким цоканьем подкованных копыт о мостовую перекрывал любую беседу.
Подъехав к Камергерскому переулку, чуть не доезжая до генерал-губернаторского присутствия, велел кучеру остановиться, чтобы мы смогли покинуть ландо, а ему дал указание ждать нас у клуба.
— Павел Павлович, давайте прогуляемся, мне в последнее время приходится только сидеть за документами, а на обычные радости жизни времени совсем не остаётся.
— Как скажете, Сергей Александрович, но мне кажется, что сейчас будет не очень удобно…
— Ах, оставьте, граф! Эти условности не делают нам чести, тем более, считаю, что мы будем неузнаваемы. Вперёд! Уподобимся древним философам. – И, ободрительно улыбнувшись Шувалову, пошёл в сторону Столешниковского переулка. Граф шёл рядом, его строгий лик был чуть нахмурен. На меня он не смотрел, да и весь вид имел человека, что-то сосредоточенно обдумывающего.
— Павел Павлович, не поделитесь своими размышлениями? — решил я немного растормошить своего адъютанта.
Тот чуть вздрогнул и посмотрел на меня отрешённо.
— Я не настаиваю, но мне кажется, что иногда лучше поделиться своими сомнениями, чем пытаться подгонять факты под свои измышления. — Я говорил то, что думал, тем более мне были отчётливо видны его внутренние метания.
Шагая по тротуару и рассматривая прохожих, мы в молчании вышли на Тверскую площадь. Большое пространство открывало вид на присутствие губернатора и на соседние постройки. Некоторые фасады были подсвечены; по самой Тверской двигались самые разные конные упряжки, у всех имелись маленькие фонарики, что помогали им ориентироваться в темноте. Общий вид был сюрреалистичен: темнота, блики фонарей, которые почти ничего не освещали, и большое пустое пространство самой площади, мощённой крупными булыжниками,- всё это лишь увеличивало гротескность общей картины.
Днём этот вид, что представлялся мне из ландо, не зарождал во мне столько противоречивых эмоций.
Пока я стоял и набирался впечатлений, на пожарной каланче зазвонил колокол, началась суматоха — крики, шум. Буквально через пару минут выскочил наездник и под противный звук трубы, в которую он самолично дул , поскакал на здоровенном коне в сторону Ямской заставы. За ним загромыхала подвода с бочками и насосом и отдельная подвода с пожарными в касках.
— М-да… — протянул я, впечатлённый этим действием, и, оборачиваясь к Шувалову, спросил:
— Павел Павлович, выскажите своё мнение о работе наших доблестных борцов с огнём.
Граф ответил мне не сразу, видно, пытался понять, что мне от него нужно.
— Не знаю, что вам и сказать, Сергей Александрович… Есть в этих действиях что-то суматошное, нервное. Но как иначе, они же спешат на пожар? Возможно, сейчас там гибнут люди? — вопросительно произнёс он, ожидая моей реакции на свои слова.
— Вы правы, граф. Мне совершенно не нравится, что подача сигнала идёт только после визуального проявления очага возгорания. Скоро начнётся двадцатый век и прогресс дал возможность человечеству передавать послания через телеграф или телефонную связь, а мы всё на случай надеемся, что пожар покажет себя быстро.
Шувалов промолчал. Он в последнее время стал молчалив в моём присутствии. И меня это начинало раздражать.
Так мы и дошли до бывшего дворца Разумовских, в котором сейчас находился английский клуб.
Моё настроение окончательно сошло на нет, и мне очень хотелось кого-нибудь убить. Шувалов весь наш путь молчал или отвечал односложно, мне это окончательно надоело. И, решив, что клуб я не готов посещать, ибо это может плохо кончиться, подозвал взмахом руки свой экипаж, который уже нас ожидал, велев своему адъютанту быть утром у меня и, не прощаясь с ним, сел в ландо и поехал в Кремль.