Князь Московский (СИ)
- Конечно, брат, позови для меня священника, пусть помолится со мной.
И увидев его чуть растерянный вид, пояснил:
- Да не хороню я себя, просто плохое самочувствие, а своё молитвенное правило не выполнял, вот священник и помолится со мной, - успокоил я брата и чуть улыбнулся ему.
Собственно, на этом и закончилось наше общение с Императором.
Через час пришёл священник, пухленький и бородатенький. Начал благословлять и в итоге сорвался на чтение проповеди. Я его оборвал, на что он чуть недоумённо вытаращил на меня свои маленькие глазки. «Только псалтырь, отче. Всё остальное потом, я себя плохо чувствую».
Он молча и утвердительно качнул бородой. Достал Псалтырь из кармана рясы и начал тихонечко бубнить псалмы.
А я погрузился в медитативное состояние и стал рассматривать свой магический источник. Ну что я хочу сказать, могло быть хуже. То, что я видел, походило на скрученный из двухцветной нитки клубок, одна была яркая ниточка, белая, с чуть зеленоватым отливом, а другая – чёрная, с серыми искрами. «М-да, о таком я даже и не слышал, - думал, разглядывая эту ахинею, - жизнь и смерть в одном флаконе. Я теперь и лечить нормально не смогу, и на костяного дракона меня не хватит. А почему? А потому! Теперь любое сильное воздействие меня убьёт из-за резонанса с противоположной силой! И вообще, я живой тут лежу только потому, что тут около нулевое насыщение магией общего мирового фона. Магии нет, вот она и сплелась в такой клубок, что ещё раз доказывает мою теорию о полу- разумности этой энергии. А если я не помру в ближайшие пять лет, то вполне возможно мой источник переродится во что-то более приемлемое». С такими мыслями я и уснул.
20 мая 1891 года
Москва. Кремль. Чудов монастырь.
Церковь во имя Чуда св. Архистратига Михаила.
В храме было многолюдно и торжественно, я стоял у правого придела за колонной и вспоминал поездку в Гатчину.
Мы вернулись из вынужденной поездки вчера утром. Вагон первого класса меня порадовал в этот раз диванчиками, то есть можно было вытянуть ноги и поспать почти в нормальных условиях. Нас встретил на Николаевском вокзале только Стенбок с четырьмя казаками. Так что в Кремль мы вернулись достаточно спокойно, хотя народ, мимо которого мы проезжали, кланялся нам и что-то крича радостно, и махали нам своими головными уборами.
- Герман Германович, - обратился я к сидящему рядом графу, - А что, собственно, происходит, откуда столько радости у окружающих и оживления при узнавании нашей персоны? И не надо мне рассказывать о радости при виде брата монарха! – сразу отмёл возможность начать подхалимничать и лебезить, так как была у него такая привычка с этого начинать любую беседу со мной или с Елизаветой Фёдоровной.
Граф несколько растерялся от моего прямолинейного пассажа, но как настоящий профессионал быстро собрался и стал докладывать по делу. А дело было в слухах, что вышли из больниц, которые мы посетили в Светлый Четверг со свитой. Там случилось аномальное количество выздоровлений и, конечно, это начали приписывать моему посещению. А уж про студента-бомбиста какие только байки не ходили.
- Кстати, граф, а где этот студент? – задал я очень неудобный вопрос своему управляющему. Тот даже не вздрогнул и равнодушно пожал плечами.
- Сергей Александрович, я специально не следил за его судьбой, много, знаете ли, забот. Но я уточню у полицмейстера.
«Ну, по крайней мере, этого можно убрать из списка подозреваемых, во всяком случае, из первых рядов. Перенесём со второго места на восьмое или на седьмое», - думал я, разглядывая Стенбока. Тот от моего задумчивого взгляда занервничал и начал суетливо отчитываться о работах по приведению в порядок присутствия градоначальника, что на Тверской.
Вообще поездка в Гатчину выдалась очень плодотворной.
Договорился о создании такого политического инструмента как секретное подразделение полиции, которая будет подчиняться лично мне. Основная роль будет заключаться в уничтожении бомбистов и тех, кто будет им способствовать или помогать.
Мы с Александром спорили и ругались до хрипоты, он никак не хотел, чтобы в таком деле участвовал кто-то из царской фамилии. Так как если, не дай Творец, кто-то что-то узнает, мы никогда не отмоемся. А я ему противоречил тем, что даже если узнают, будет лучше, мы покажем себя не слабовольными правителями, что не могут порядок в своём доме навести, а решительными и сильными хозяевами, которые сами скажут, какие законы нужны их подданным.
Да и вообще, что за преклонение перед гуманитарными ценностями, пускай кто их придумал, тот их и соблюдает. А то сначала нам навязывают свободу слова и демократические ценности, а сами такое в колониях своих творят, что кровь стынет в жилах. Ну и, конечно, мы будем придерживаться максимальной секретности. Чтобы можно было полегче вылавливать преступные элементы, хе-хе-хе.
Место размещения, финансирование, кадровые вопросы я полностью взял на себя. Единственное, что попросил у него, это помочь с грамотным заместителем. А лучше, чтоб рассмотреть можно было несколько кандидатов и выбрать более подходящего. Саша возмущённо навел на меня свой тяжёлый взгляд, помолчал пару секунд, а потом начал покрывать всё и вся площадной бранью, направляя её на министров-чиновников и всех этих административных чинуш, что сидят сиднем и делать ничего не хотят. Конечно, я в некоторой степени опешил от этой экспрессии, что изливалась из самодержца, но, собственно, был к этому готов. И когда он немного поуспокоился, предложил присылать мне всех, кого не жалко, а я уж устрою им экзамен. Александр взмахнул рукой, мол, что хочешь, то и делай, и мы продолжили спорить о моих нововведениях.
За все время, что мы общались с Императором, я для себя вывел один очень весомый аргумент в отношениях с Сашей. Он понимал и уважал только силу. Силу в любых ее проявлениях: физическую, силу эмоций, силу веры. Царь терпеть не мог слабых и жеманных людей, тех, кто не мог постоять за свое мнение. Для него, человека на самой верхушке социальной пирамиды, слабоволие было чем-то мерзким, противным его сути, и поэтому все его окружение состояло из людей сильных и непростых.
Но со мной ему было еще более комфортно, у него наконец-то появился почти равный ему по положению и устремлениям, да еще и родственник, да к тому же и человек по-настоящему верующий и наделенный Силой свыше.
Короче. Он не хотел меня отпускать обратно. Его интрига была проста и незатейлива, и когда до меня дошла информация, что он хочет перевезти наши дворы с Елизаветой Федоровной в Гатчину - «Ну, конечно, для нашего удобства», — проворчал этот человек-гора, я посмотрел ему в глаза и сказал: «Богу это не угодно!» Он, конечно, ещё некоторое время побурчал, но «божьей» воле перечить не мог.
Елизавета Фёдоровна развлекала себя общением с царскими детками и, конечно, с самой императрицей. Я всё ждал, когда эта «лиса» доберётся до меня, но, кажется, она уже всё выяснила и через супружеское ложе, и через слуг, которых здесь было какое-то абсолютно избыточное, на мой взгляд, количество. А ведь Александр был очень умерен в тратах на свой комфорт. Что же творилось при нашем отце? Мой реципиент вообще никогда не обращал внимания на прислугу, для него, собственно, как и почти для любого члена императорской семьи, эти люди были не больше, чем ходячая мебель. А ведь сколько покушений уже пережили!
Мария Фёдоровна явно готовила для меня ловушку. В отличие от своего супруга, она не спешила и не торопилась. Через слуг она знала о моём каждом шаге и, поняв, что мы не остаёмся, так как её дражайший супруг не смог меня переубедить, решила ловушку захлопнуть. Видя эти приготовления, я решил ей немного подыграть.
Я сидел в беседке у пруда и ждал.
— Сергей Александрович, как же тяжело вас застать одного, — произнесла императрица, присаживаясь ко мне на скамейку.
«М-да, грубовато, конечно, все женщины во всех мирах начинают беседу с мужчинами одинаково, с обвинения», — думал я, никак не реагируя ни на её обвинение, ни на её появление.