Дракон проснулся (СИ)

Слишком дорогих, чтобы использовать их в такой глуши, да ещё вне праздника!
— Что случилось? — не отрывая взора от увиденного, спросил я.
— Время прошло. Много времени, милорд Дэниел.
И всё же если мой собеседник полагал, что я поверю его лжи, он заблуждался. Лучшее средство вывести обманщика на чистую воду — притвориться, что поверил ему.
— Так сколько вы говорите, прошло с тех пор, как я заснул?
— Сто пятьдесят четыре. Я понимаю, что поверить сложно, но вы сами убедитесь. Вы правильно сказали, — тут собеседник снова закашлялся, поднёс платок ко рту, а когда способность говорить внятно и размеренно вернулась к нему, продолжил: — Драконы не спят так долго. Думаю, это дело рук ведьмы. Её заклятие наложилось на вашу способность, и вот что получилось. По крайней мере, мой личный маг объясняет это именно так.
Я снова продолжил смотреть в окно, попутно слушая объяснения лорда Лаветт, но делал это так, чтобы не привлечь внимание прохожих. На экипаж лорда и так обращали излишнее внимание: кланялись или провожали долгими взглядами, но незамеченным он не оставался, это точно.
Я не понимал, какой резон лорду играть роль, с какой целью он затеял этот дорогостоящий маскарад с переодеванием прохожих в наряды, столь несоответствующие одеждам по моей памяти, даже приволок диковинный экипаж без лошадей, чтобы он непременно попался мне на глаза, но был полон желания это выяснить.
Однако его чувство юмора позабавило: надо же было придумать смешные маленькие шляпки, похожие на перевёрнутые тарелки вместо грандиозных дамских сооружений с перьями и искусственными цветами!
Причина всего этого должна быть, и я рискнул озвучить первое, что пришло на ум:
— Вы полагаете, что я исцелю вас?
Тут я оторвался от созерцания ненастоящего мира и пристально посмотрел на лорда с изнеможённым и серым от болезни лицом. Тот выдержал мой взгляд и с горькой полуулыбкой покачал головой.
— Вы не сможете. Я читал древние тексты, в нашем обществе огнепоклонников, как вы изволили выразиться, хранится множество бесценных манускриптов о вашей расе. Не хотел бы говорить вот так, без обиняков, но я бы желал познакомить вас со своей племянницей, она поможет добиться вашей цели.
— Какова же по-вашему моя цель?
Тут Лаветт коротко засмеялся и даже удержал разрывающий грудь кашель:
— Месть, разумеется. Драконы мстительны, Дэниел, и вы не исключение. Более того, мы все поможем вам, а вы тем самым и мне.
Лаветт опёрся на трость и подался вперёд так, что я увидел его расширенные от опия зрачки.
— Я тоже хочу отомстить ей.
Экипаж дёрнулся, лошади заржали и громко зафыркали.
— Простите, наверное, зевака чуть не попал под копыта. Мы почти приехали в мой особняк. Распоряжайтесь всем, что у меня есть, как своим собственным. Мне оно вскоре не понадобится, — в уголке рта лорда залегла горькая складка. Как бы он ни врал, одно было точно: лорд умирал и злился на весь свет, что не может забрать его с собой.
— И вашей племянницей? — тихо спросил я, не сводя с него глаз. Посмотрим, как дядюшка дорожит своей родственницей-сироткой, оставшейся ему на попечение! Понятно, что дева лишилась родителей, ведь иначе она бы не жила в его доме.
— А Оливией особенно.
Поднятая бровь лорда и упор на имя племянницы не оставляла сомнений, что мы поняли друг друга.
Тут мой спутник замолчал и знаком показал, что не может больше говорить без задыха. Я оставил его в покое. Если этот не хочет сказать правду, то я найду способ узнать её от другого. Или от другой.
4
Ниара 
Уже на следующей неделе после разговора с королевой-матерью, за мной прибыл закрытый экипаж, должный доставить новую послушницу сокровищницы Двуликого к месту её службы.
Мать всплеснула руками и заплакала, пристойно, как и полагалось леди из высшего общества. Думаю, она притворялась, потому как все уже знали, что я добилась своего.
Отец на это только удивлённо приподнял брови и пристально посмотрел, но ни о чём не спросил. Я поняла его и без того: он был недоволен, что я снова проявила себя как ведьма. Имея порченую кровь в своих жилах, отец как бы извинялся, что передал этот проклятый дар мне, хотя у него он не проявлялся вовсе.
 
— Если тебе будет плохо, напиши, и я заберу тебя, — подал он мне на прощанье руку, которую я пожала условленным между нами знаком.
— И посадишь под замок в королевской спальне, пока не пройдёт время траура, — напомнила мать, обращаясь больше ко мне, чем к супругу. — Пусть служит Богам, это благое дело. И печаль скорее пройдёт, а уж после мы подберём тебе жениха.
Я была готова тут же сесть в экипаж и уехать подальше. Хватит с меня женихов!
— Я не желаю становиться невестой ещё раз, — отрезала я на прощанье, когда закончила обниматься с сёстрами, почему-то плачущими по-настоящему, словно провожали меня в могилу. Для них служение Богам означало принятие обета целомудрия, а для каждой девы, взращённой в духе «сначала мой господин — отец, потом муж», это почти погибель.
Но не для меня.
Наконец, в сопровождении верной Берты, которая должна будет следить за моими надобностями вне храма, мы укатили восвояси.
— И где же нас поселят? Будет ли там горячая вода, или придётся умываться холодной? — причитала она, пока я сидела, откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза.
Накануне ночью мне снова приснился кошмар. Я горела в огне, но не чувствовала боли, скорее даже было любопытно, отчего так, и что ждёт дальше. И я слышала голос в тумане, который повторял моё имя, голос то приближался, то удалялся, а я дрожала как в лихорадке, боясь, как бы меня ни обнаружили. Лучше сгореть дотла раньше, чем мужчина найдёт меня и уничтожит.
Он погрузит руки в мой прах, будет смеяться и потом развеет его по ветру с проклятием на устах. И я буду рада, что не встретилась с ним лицом к лицу, не узнала того, что было бы, сложись всё иначе.
Под утро сны приняли иной характер. Я сгорела, но не исчезла, а превратилась с большой рубин, который мужчина поднял и унёс в свою сокровищницу, спрятав в одном из сундуков. Я билась внутри камня, сдирая руки в кровь, но понимала, что заточена здесь навеки. И боялась даже кричать, потому что страшнее заточения в камне только одно: если мой страж вернётся и обнаружит меня внутри рубина!
— Я буду рядом, госпожа, — Берта приняла мою молчаливость за волнение. — Найду, где и чаю согреть, и воды для купели. Вы всё-таки королевских кровей, обидеть вас не посмеют. Год пролетит быстро, вот увидите!
— Я сама выбрала такую судьбу и ни о чём не жалею, — пробормотала я, чувствуя, как снова проваливаюсь в сон. Я пыталась бороться с ним: вдруг закрою глаза и увижу кошмар, но усталость и напряжение последних дней начали брать верх, когда экипаж остановился, чтобы в следующий момент въехать в ворота, за которыми был сад. И в центре него — сокровищница Двуликого, упирающаяся шпилем в небеса.
Берта ахнула, глядя на неё, и начала возносить хвалы Богам на улице, что с нею почти не случалось. Да, мы находились в огороженном саду, на ветках кустарников уже наклёвывались почки, а земля выпустила из недр первую зелёную поросль, в такое время в древности люди молились земле, прося родить её как можно больше благ, но сейчас приносить благодарности вне алтарей считалось данью суевериям и порицалось церковью.
Берта была хоть и благочестива, соблюдала моления, делала подношения в храмы, особенно Богини-Матери — прародительнице всего сущего, но всё же не выказывала религиозного рвения.
— Перестань, у тебя будет время, — одёрнула я её, улыбаясь вышедшей встречать нас служительнице, одетой сплошь в расшитые золотом одеяния.
Берта при виде её замолчала, а я поклонилась и произнесла обычное в этих случаях приветствие.
— Я предупреждена о вашем рвении служить Двуликому, — Мать-настоятельница храма, а это была именно она, казалась немолодой строгой классной дамой, готовой покарать за малейшее отступление от правил.