Приключения Буратино (тетралогия) (СИ)
Он выбрал «Интернационал», потому что эта песня из-за слов о рабах и последнем бое как нельзя лучше подходила к случаю. А ещё потому, что это была одна из немногих песен, слова которых он знал от начала до конца. С детства. С детского сада, со школы, со студенчества…
На слушателей песня произвела сильнейшее впечатление, все затихли и обратились в слух. Это был фурор. Люди слушали слова на не существующем ещё языке, и понимали их душой. Когда Урсус умолк, слышен стал звон ночных цикад. Потом Берцеллиус спросил:
– Про что песня, Урсус?
– Тебе лучше не знать, – последовал ответ.
Когда после бурного восхищения музыкой будущего пирушка вернулась в обычное русло, Хаган спросил Урсуса:
– А нам ты расскажешь про что песня?
– Конечно, друг мой. Она про нас.
И Урсус неожиданно для себя легко перевёл «Интернационал» на латинский, кое-где даже в рифму. Все сидящие за столом для гладиаторов слушали, затаив дыхание. Когда Урсус закончил, долговязый негр-бестиарий по-своему повторил слова:
– Забрать свобода своя рука… – и ударил кулаками по столу так, что опрокинулся кувшин с вином.
– Так ты говоришь на латыни? – удивился Урсус. – А Гней говорил, что нет.
– Он так думать, – ответил с ухмылкой негр. – Пускай. Я плохо говорить, но хорошо понимать. Всё понимать… Ещё он думать, что Я съесть кусок Мардука, а не его любимый собака…
Урсус улыбнулся.
– Не смотреть на меня, когда говорить, – попросил негр. Сам он прикрывал рот рукой. – Я не хотеть, Гней знать, что я все понимать. Как он смеяться на меня. Я бить его слова назад в рот… А «Интернационал», что есть?
– Это вот как у нас: Хаган – германец, Агмон – грек, ты – африканец, а я вообще непонятно кто…
Когда к столу подбежал мальчик с тряпкой, ближайший надсмотрщик крикнул ему:
– Дай ему, пускай сам убирает! – он кивнул на негра. – Напился, скотина…
Жилы на кулаках бестиария набухли так, что казалось, сейчас лопнут. Урсус отвернулся, чтобы не быть свидетелем его унижения. Не дожидаясь окончания веселья, он ушёл спать.
6.
Антон проснулся за полчаса до того, как должен был прозвонить будильник. Жена спала, отвернувшись от него. Наверное, разозлилась ночью, когда вернулась из ванной и обнаружила его уже спящим.
Он тихонько, чтобы не разбудить её выбрался из постели. Сварил себе кофе, а вот на приготовление завтрака времени пожалел; взболтал в стакане три сырых яйца и выпил с коркой чёрного хлеба. Потом нырнул в спортивный костюм, выскочил на улицу, прыгнул на лыжи и побежал в институт.
Он стал именно так добираться до работы, потому что уже два года – с тех пор, как «Буратино» «заговорил», – непрерывно находился в цейтноте. Раньше Антон занимался плаваньем и настольным теннисом, но теперь решил, что на все это уходит слишком много времени, поскольку до пределов возможного уплотнил распорядок дня. От его дома до института было семь километров; Антон решил на работу и обратно бегать, летом – трусцой, зимой – на лыжах. Добегал до института, принимал душ, натягивал брюки, сорочку с галстуком, халат и свежий, заряженный шёл приветствовать и озадачивать на день коллектив, а потом до позднего вечера запирался с «Буратино». После работы снова переодевался в спортивный костюм и бежал домой.
Коллеги, прибывающие на служебных и личных авто, смотрели на него поначалу дико, потом привыкли. Многие, особенно из его лаборатории, последовали его примеру. И зимой сугроб рядом с крыльцом корпуса ощеривался частоколом из лыж и палок.
Антон скользил по проложенной им же самим лыжне, и все вокруг казалось весёлым: скрип снега, сугробы, искрящиеся голубым и жёлтым в свете фонарей, черные стволы сосен, белый пар изо рта и даже дворник с широкой лопатой.
Но к радостному предвкушению встречи примешивалась тревога. Он ощущал томление, какое вероятно чувствует человек очень долго не видевший своего ребёнка. Каким стало детище? Узнает ли? Назовёт ли «папой»? Не называет ли так уже кого-нибудь другого? Антону казалось, что он очень давно не разговаривал с «Буратино», хотя прошло всего семь дней и тринадцать часов.
Антон успокоил себя тем, что за это время ничего страшного произойти не могло, тем более, что он безусловно доверял своему заместителю «Джузеппе».
Вопреки обычаю, не переодевшись и не приняв душ, «Папа Карло» ворвался к «Буратино». Он схватил микрофон – относительно недавно появившийся у ИИ новый «орган чувств» – и почти прокричал:
– С добрым утром, Буратино!
На панели эмоций ИИ ярко засветился индикатор «Радость/удовольствие», а на мониторе сначала появился текст этого приветствия, а через миллисекунду ответ: «С добрым утром, папа!» И почти немедленно на весь экран засветилась надпись, составленная из символов:
Значит, его балбесы, не смотря на строжайший запрет, все-таки контактировали с «Буратино».
– Кто загрузил в тебя это?
Какие же все-таки действительно, идиоты – знают же, что «Буратино» не умеет лгать…
«Никто, папа, я сам это сделал. Тебе нравится?»
– Конечно. Но это странно…
«Что именно странно?»
– Кроме эмпатии ты стал проявлять ещё и творческий потенциал. Я не думал, что это проявиться так быстро…
«Это не сложно.»
Практически сразу на экране появилась довольно узнаваемая ёлочка, сложенная из символов «/» и «\», с шарами из букв «О» и гирляндой из мигающих значков «*».
Потом по справа и слева от ёлочки стали появляться и исчезать вспышки салюта, состоящего в основном из знаков препинания.
«Папа Карло» заворожённо смотрел на эту незамысловатую мультипликацию, переполняясь гордостью. Когда огоньки отмигали, он спросил:
– А почему ты сразу не показал мне это изображение, а только надпись «С Новым годом»?
«Тогда этого изображения еще не было. Я написал его только что, – последовал ответ. – Тебе понравилось, папа?»
«Папа Карло» хотел было поправить робота, но понял, что тот совершенно правильно употребил глагол «написал», а не «нарисовал».
– Конечно понравилось. Ты молодец!
На панели эмоций индикаторы «Радость/удовольствие» и «Гордость» разгорелись максимально ярко – «Буратино» был очень восприимчив к похвале. Он, конечно, «слышал» о картинах великих художников, однако своих глаз у него ещё не было, и он был слеп, как кутёнок, а «мысленный взор» ещё только формировался. По этой причине сравнить себя с великими ИИ пока не мог, и ему, как ребёнку, собственные каракули казались очень красивыми.
«Папа Карло» решил слегка сбить ему самооценку.
– Примерно так рисуют пятилетние дети.
Однако это замечание мало повлияло на настроение ИИ: индикаторы удовольствия и гордости стали разве что немного тусклее.
Несмотря на то, что «Буратино» получился чрезвычайно падким на лесть, он был совершенно необидчив. Для человека это было бы странно: обычно эти два качества идут рука об руку.
– Что ещё нового ты можешь мне рассказать?
Зелёная часть индикаторов настроения, отмечающих положительные эмоции засияла почти вся.
«Я ответил на твой главный вопрос, папа!»
– Какой главный вопрос? – насторожился «Папа Карло».
«Помнишь, когда я ещё не мог говорить, ты приходил и писал мне письма, пытаясь пробудить моё сознание?»
Курсор мигал, дожидаясь ответа.
Само собой, «папа Карло» отлично помнил то жутковатое, но очень интересное время. Странно, но теперь это двухлетнее ожидание не представлялось таким мрачный и безысходным как тогда. Возможно, потому, что закончилось желаемым результатом.
