Приключения Буратино (тетралогия) (СИ)
В самолёте жена немного оттаяла. Он уверял, что они непременно успеют, и взял для неё у стюардессы шампанское. В дверь её родителей они позвонили прямо перед боем курантов.
VI.
Кровать под балдахином занимала большую часть комнаты, в которой было сильно накурено благовониями. Множество плошек с горящим маслом создавали предельно интимное освещение. Перед кроватью стоял столик, уставленный разнообразной снедью, и два то ли стула, то ли кресла. Урсус сел на один из них и стал ждать.
Последние лет пять, будучи человеком одиноким, Антон Сергеевич научился без особенных сожалений пренебрегать самой постыдной из плотских утех. Начало и конец сознательной жизни мужчины, считал он, сопровождаются сексопатологическими расстройствами. В начале – это борьба с ювенильной гиперсексуальностью, в конце – с сенильной. В начале депрессия и переживания по поводу невозможности реализации своего полового потенциала, в конце – по поводу его отсутствия в ситуации, в которой он вполне мог бы быть реализован. И если юношескую озабоченность легко оправдать, то невозможно без отвращения смотреть на старика, хвастающего своими преувеличенными или вовсе воображаемыми победами. Вот где проходит эта пропасть между внутренним ощущением себя молодым человеком и возможностями к воспроизводству шестидесятилетнего, зачастую невозможными без медикаментозной стимуляции. Антон Сергеевич терпеть не мог это унизительное несоответствие и бежал компаний великовозрастных дурачков, обсуждающих анатомические особенности женских особей, попадающих в поле их слабеющего зрения.
Однако с тех пор как попал в эту странную реальность, он не раз задумывался о тех самых возможностях организма, которые по идее, должны были соответствовать обретённому здесь молодому, здоровому телу. Урсус невольно засматривался на изредка попадавших в его поле зрения женщин и чувствовал при этом внизу живота давно забытое томление. У него появилась надежда, что когда-нибудь ему суждено будет вновь испытать блаженство интимной близости. Теперь же, когда момент настал, он не ощущал особенного волнения. Возможно, из-за непривычности и унизительности своего положения…
Гней сказал «красавица». Чёрт его знает, что в его понимании «красавица». Кому и кобыла невеста… Антон Сергеевич попытался представить себе красавицу из восточных сказок. Ту, которая появлялась перед мысленным взором, когда он, к примеру, читал «Тысячу и одну ночь». Вороново крыло волос. Очи черные. Не слишком высокая, вся из приятных округлостей.
Дверь скрипнула, и на пороге появилась самаритянка. Почти такая, как он только что себе представлял – будто он материализовал её силой мысли. Только лучше. Лицо ближе к европейскому – Восток лишь в горбинке носа и уголках глаз. А сами глаза совсем не чёрные, а светлые-светлые. Это странное, как будто инопланетное сочетание черных волос и смуглой кожи с почти прозрачными глазами завораживало… Он почувствовал то самое томление.
«Отвратительный озабоченный старикашка, что за похотливый бес поселился у тебя в рёбрах?» – обругал себя Антон Сергеевич. Урсус встал и склонил голову.
Она прошла в комнату и села напротив. Он тоже сел. Помолчали. При неверном свете масляных светильников было непонятно, что выражает её лицо. Он попеременно читал в нем то смущение, то равнодушие, то надменность. Потом понял, что это воображение дорисовывает её образ. Тогда Урсус взял со стола кувшин и разлил по кубкам очень тёмное, почти чёрное вино.
– Мне сказали тебя зовут Орит, моя госпожа? – разлепил он губы.
– Это так, – ответила она ненатуральным грудным голосом. – А как твоё имя, гладиатор? Не называть же тебя медведем.
– Почему же? Мне нравится. Но если хочешь, называй меня Антоний.
– Хорошо, Урсус-Антоний, там разберёмся…
Выпили. Она пила небольшими глотками, он сгоряча хватил залпом. Вино оказалось терпким и густым, как сироп. Он не удержался и сморщился. Она засмеялась фальшиво.
– Так разбавляют вино в Самарии. Мы любим все крепкое, – подчеркнула она последнее слово, откровенно обводя взглядом его фигуру.
Антону Сергеевичу не понравился этот намёк – девушке абсолютно не шла пошлость. На вид ей было не больше двадцати пяти, но вела она себя как матерая разведёнка не первой свежести, возможно, пыталась таким образом скрыть смущение.
– Сколько тебе лет, сладкий? – продолжила Орит напирать, но слово «сладкий» произнесла совсем неуверенно. Он окончательно убедился в том, что она лишь играет роль порочной матроны, и решил сбить её дурацкий настрой.
– Шестьдесят семь.
– Как это? – по-детски удивилась она, брови её взлетели. Но, что-то вспомнив, снова начала заигрывать. – Выглядишь ты лет на сорок моложе.
– Внешность обманчива. Вот тебе, например, на вид лет двадцать с небольшим, а ведешь ты себя как пожилой суккуб, – сказал он рассудительно.
Орит вспыхнула так, что это стало заметно даже в сумраке.
– Да как ты смеешь, раб! – начала было она, поднимаясь с места, но передумала. Села. Потом улыбнулась смущённо и сказала: – Ты прав, Урсус… я не такая…
«Ну да, – усмехнулся он про себя, – только трамваи ещё не ходят». Снова разлил вино по кубкам. Они в молчании выпили. Теперь он пил не спеша – так вино показалось даже приятным на вкус.
Первой заговорила девушка, на этот раз естественным голосом, звучащим гораздо выше:
– Шестьдесят семь… А на самом деле?
Он решил продолжить говорить правду; стало интересно, к чему это может привести:
– На самом деле я живу другой жизнью, а все, что происходит здесь, мне кажется.
– Вот как… – удивилась Орит, – и я кажусь?
– Да. И ты самое прекрасное из моих видений, – отвесил он комплимент.
Красавица чуть улыбнулась, дав понять, что комплимент принят.
– Ты либо действительно сумасшедший, как говорит про тебя твой хозяин, либо апологет какой-то странной разновидности солипсизма 9, что одно и то же по сути… – легко выдохнула она неожиданно сложную конструкцию. Заметив его недоумение, спросила. – Надеюсь, ты не из тех солипсистов, которые не признают существования образованных женщин даже в собственном воображении?
Он помедлил с ответом – преображение школьницы в аспирантку было чересчур резким:
– Возможно, ты получила то, что вы называете здесь образованием, но ты безрассудна. Скажи, как решилась ты принять меня наедине? Сумасшедшего. Раба. Гладиатора – то есть человека, которого под страхом смерти заставляют убивать других людей. Значит, он не дорожит ни своей, ни чужой жизнью… Кто может быть опасней? Дикий зверь?
Она ответила уверенно:
– Я видела, как благородно ты вёл себя на арене. Будь ты жесток и необуздан, твой противник блуждал бы сейчас по царству мёртвых… А почему ты думаешь, что тебе привиделась эта жизнь, а не та, другая?
Он подумал немного.
– Там я прожил очень долгую жизнь, а здесь всего несколько дней. Я знаю вещи, о которых здесь не знает никто. Этого достаточно?
Орит глотнула вина.
– Ипполит Родосский говорил, что наш разум способен на гораздо большее, чем сам может себе представить. Почему ты не допускаешь, что твой мозг обманывает тебя, а тот мир и те знания, о которых ты говоришь, – лишь мираж?
Он засмеялся.
– О! Тогда у меня мозг гения, – и решил сменить тему. – Вот в толк никак не возьму: зачем я тебе нужен? Я слышал, конечно, про эти ваши свободные нравы. Но ты не похожа на… – Урсус замялся, подбирая слова.
– На кого? На свободную женщину, вольную выбирать себе мужчин? Я надеюсь, ты это хотел сказать?.. Внешность обманчива, – вернула она его недавний ответ и положила ногу на ногу. Бедро оголилось слишком высоко для того, чтобы это могло быть случайностью. Это кокетство выглядело уже гораздо натуральнее. Урсус почувствовал, как краснеет.
– Давай ещё выпьем? Мне кажется, ты напряжён, – предложила она.
Они выпили. Он так и не находил слов, чувствуя себя мальчишкой на первом свидании. Тогда она сказала: