Конторщица (СИ)

Пока я баюкала уязвленную гордость, меня окликнули:
— Горшкова!
Высокая узколицая шатенка в трикотажном платье караулила возле щита пожарной безопасности. На фоне кроваво-красных средств пожаротушения ее ярко-голубой наряд выглядел по-гогеновски эпатажно:
— Ты почему стенгазету не делаешь? — недовольно поджав тонкие губы, спросила она. — Скоро смотр, а у нас ничего не готово.
— Успею, — отмахнулась я, — еще дня четыре есть.
— Ты совсем вальтанулась, Горшкова? — густо подведенные небесно-голубыми тенями глаза недобро прищурились. — Откуда четыре дня у тебя есть? Послезавтра стенгазета с утра должна висеть.
— Иван Аркадьевич вчера дал мне пять дней. Следовательно, сегодня — четыре, — пожала я плечами. — До понедельника прекрасно все успею.
— Ты не понимаешь, Горшкова? — изумилась шатенка. — Газета должна уже быть в субботу.
— Почему это? — я начала потихоньку закипать. — Мне сказали в понедельник, значит сделаю в понедельник.
— По кочану это! — лицо девушки сравнялось по цвету с огнетушителем, — в субботу газету нужно повесить. В воскресенье у нас субботник, и никто рисовать тебя не отпустит.
— Подожди, — я капец как удивилась. — Мы что, работаем и в субботу? А в единственный выходной у нас субботник?
— Горшкова, — изобразила боль и страдания шатенка, — в первый выходной апреля у нас всегда субботник. Не сбивай меня. Просто сделай газету, принеси и повесь. И да, гуашь и ватман возьмешь у Звягинцевой.
Я промолчала, переваривая информацию.
— Не столько работы, сколько проблем, — цыкнула шатенка и удалилась, раздраженно цокая каблучками.
Захотелось взять багор со щита и от души ей вломить, но я сдержалась.
Ну, хоть есть повод помириться с Тоней. Звягинцева — ее фамилия, как помнила я из информации на стенде у бухгалтерии. Кстати, фото этой страдающей от невыносимости бытия шатенки я что-то не припомню. Надо будет еще раз посмотреть. Раз она пытается гонять Лидочку, значит какие-то полномочия имеет. А начальство нужно знать в лицо… даже вот такое.
То, что начальство поминать всуе нельзя, я убедилась, когда в коридоре вдруг показалась Щука:
— Горшкова! — хлестнул по ушам окрик, и мои барабанные перепонки чуть не порвались. — Где тебя носит? Ты почему не на рабочем месте?
— А меня Иван Аркадьевич вызывал, — ответила я, хотя внутри неприятно ёкнуло.
— А что это ты зачастила к Ивану Аркадьевичу? — узенькие щучьи глазки еще больше сузились. — Бегаешь, наушничаешь…
— Да нет, Капитолина Сидоровна, — излучая человеколюбие и толерантность, медленно произнесла я. — Сначала меня вызвали по сигналу неравнодушных коллег, где мы прекрасно познакомились с Иваном Аркадьевичем, и теперь вот обсуждаем рабочие моменты…
— Какие еще моменты?! — тут же взвилась Щука.
— Рабочие. Подробности лучше уточнить у Ивана Аркадьевича… если вам это так интересно…
— И уточню, — резко успокоившись, медоточиво улыбнулась Щука.
— Вот и славненько, — отзеркалила не менее сладкую улыбку я. — Всего хорошего, Капитолина Сидоровна. Пойду работать.
Я шла по коридору и посмеивалась. Ну а что, причинил Щуке гадость — на сердце Лиде радость.
В тонином кабинете, донельзя набитом всевозможными вазонами и больше похожим на дебри Амазонки или мангровые заросли влажных тропиков, стихийно образовалось небольшая толпа, человек пять рабочих, все с бумажками в руках.
— Тоня, а я к тебе, — сквозь галдеж громко сообщила я, тщетно стараясь высмотреть за развесистым фикусом подругу.
— Лида, если не срочно, через минут сорок где-то зайди. Мне нужно с уведомлениями закончить, — раздался голос из зарослей, — а вообще, что ты хотела?
— Я за красками пришла, — пытаясь не зацепить горшок с особо вонючей гортензией, сообщила я фикусу. — Для стенгазеты.
— Давай я освобожусь, и сама тебе занесу? — прошелестела фикусная листва.
Образовавшиеся свободные сорок минут я решила потратить с пользой для себя — заскочила в отдел кадров и написала заявление на отгул на завтра (у Лидочки их накопилось аж на четыре дня). Во-первых, пора сходить в таинственную квартиру на улице Ворошилова и посмотреть, кто там живет, и почему за коммуналку платит Лидочка. Во-вторых, банально хочется отдохнуть, особенно в виду того, что выходных в ближайшее время не предвидится. Ну, и в-третьих (и это, пожалуй, самая главная причина), — мне хотелось сделать эту чертову стенгазету так, чтобы читатели "рыдали от умиления". От конечного результата зависит многое.
 
Тоня пришла, как и обещала — через сорок минут, прижимая к себе большую коробку с красками и увесистый рулон ватманской бумаги:
— Вот, здесь все, что есть, — сказала она, тяжело сгружая все это добро на стол, — я тебе еще пару запасных листов даю, вдруг испортишь. Если останется — верни, пожалуйста, нам еще к первому и девятому маю стенгазеты готовить.
— Спасибо, — кивнула я. Видя, что Тоня собирается уходить, добавила:
— Тонь, на секундочку, — я быстро вытащила кусок мыла из сумки и протянула ей. — Это тебе, маленький подарочек.
— Что это? — удивилась Тоня, рассматривая презент.
Мыло ручной работы всегда выгодно отличается от обычного мыла. В первую очередь оно красиво, и при этом удобно. Я постаралась на славу. Густо источающее насыщенный шоколадный аромат мыло-скраб, с одной стороны предназначалось для тела (это где с люфой), а с обратной его можно было использовать как щадящий скраб для лица (который с овсянкой). Перетянутый золотистой атласной ленточкой карминно-коричневый брусок сразу понравился Тоне, и даже очень. Это было видно по вспыхнувшему детским восторгом взгляду. Рассмотрев мыло внимательно, сто раз понюхав, она, наконец, неуверенно сказала:
— Спасибо, Лида, но я не могу его взять…
— Почему это? — удивилась я.
— Ну, оно дорого стоит, наверное… — пробормотала она, — я такого нигде в магазинах не видела. Импортное же. Тебе и самой такое пригодится…
— Ой, да ладно, — отмахнулась я. — У меня еще пару кусков есть. Мне знакомая с Прибалтики много привезла. Вот я и решила с тобой поделиться. Мы же подруги.
— Ну, раз так… — неуверенно протянула Тоня и быстро сунула подарок в карман джинсовой юбки.
Вот и замечательно, первый шаг к примирению сделан. Теперь нужно закрепить:
— Слушай, Тонь, а почему это именно ты краски выдаешь? Ты что, стенгазетами занимаешься?
— Да нет, это Машка опять в декрет ушла, и всю канцелярскую материалку на меня повесили, — вздохнула она. — Мало мне своей работы.
Минут пять Тоня расписывала мне все тяготы конторской службы. Я в нужных местах только успевала сочувственно вздыхать или поддакивать (в зависимости от контекста).
— Слушай, — понизив голос и оглянувшись на дверь, вдруг сказала Тоня. — По поводу стенгазеты. Там из транспортного что-то невероятное затевают — выпросили у меня аж шесть ватманов. Вот. А технари так вообще, говорят, художника привлекли, и он им там все профессионально нарисует. А Ершова хвасталась, что какую-то статью о Гагарине в библиотеке переписала, и теперь это будет самая лучшая газета. Так что шансов у тебя, Лидка, вообще нет. Особенно зная, как ты рисуешь.
— Да мне как-то фиолетово, — пожала плечами я. — Главное, принять участие.
— Ты что, Лида, — покачала головой Тоня, — Забыла какой у нас "сам" повернутый на всем этом?
— Ага, — хихикнула я. — У нас же всегда так: если проиграешь — дадут втык, если выиграешь — все время стенгазеты рисовать будешь.
— А пошли в столовку? — вдруг предложила мне Тоня. — Если быстро пойдем, то успеем пообедать без очереди.
— Ну, пошли, — неуверенно кивнула я.
Я оттягивала знакомство со столовой до последнего. Начитавшись всевозможных историй в той, прошлой жизни, представляла советскую столовую как большое грязноватое помещение с хамовитым неопрятным персоналом и липкими тарелками с невнятной едой. Действительность превзошла мои ожидания: было чисто, а женщина в белом халате приветливо поздоровалась. На выбор был борщ или гороховый суп, на второе — макароны с котлетой, пюре с тефтелями или запеченная рыба. Несколько салатов, и главное — сладкий компот, как в детстве. И стоило все копейки. Я с удовольствием нагрузила свой поднос. А еще мы с Тоней взяли себе томатного сока: на прилавке была сероватая крупнокристаллическая соль в граненом стакане, а рядышком, в стакане с водой — несколько чайных ложечек. Чтобы каждый, значит, мог солить на свой вкус.