Конторщица (СИ)
Не, ну почему такая непруха? Ну, ладно я теперь попаданка, примем за данность, но, блин, не то, что всяких магических способностей нету, но даже памяти предыдущей владелицы этого толстозадого тела, и то не осталось. Не скрою, швыряться направо-налево фейерболами и испепелять одним взглядом было бы прикольно, но, блин, хотя бы некоторые фрагменты памяти можно же было оставить?!
И как вот теперь?
Даже если я сегодня заночую в этом унылом кабинете на столе, то все равно рано или поздно придется идти домой. А если я не приду ночевать, то доставшийся в виде бонуса супруг Лидии Степановны будет, мягко говоря, озадачен. Это в лучшем случае.
Остается два варианта: искать самой или брать такси и пусть меня привезут. Один из этих адресов однозначно должен быть моим.
Но самой искать нереально — города я не знаю, а навигаторов в это время еще не сочинили. А на такси хватит ли денег? И, опять же — мобилок еще нету, как вызвать такси?
Мдаааа…, засада… кругом одна засада…
Резкий протяжный гудок заставил подскочить. В коридоре послышались голоса, топот. По всей видимости это был конец рабочего дня и народ устремился домой.
— Лидочка, ты идешь? — в двери возникла кареглазая девушка с забавной челкой.
Я обрадовалась: вот мой личный Харон, который однозначно знает, где живет это тело и поможет мне пройти этот безумный квест.
— Да, конечно, — как можно дружелюбнее улыбнулась я. — Сейчас только…
Я торопливо открыла один шкаф, второй, но нигде верхней одежды Лидии Степановны не было.
— Лидусь, а что ты ищешь? — заинтересовалась девушка.
Блин, а я ведь даже имени ее не знаю. И что отвечать не знаю. От конфуза меня спасла защитница детей Африки:
— Тонечка, у тебя червонец занять можно? Мне до получки, — затараторила она, — В "Военторге" выбросили финские плащи, как раз моему подойдет. Я уже и отложила.
Пока Тонечка доставала деньги, я нашла нужный шкаф, где висело синтетическое пальтишко веселенькой дачной расцветки. В принципе, ожидаемо.
Мы вышли из здания с массивными аляповатыми колоннами. Шагнув в новый мир, я обернулась, чтобы запомнить, куда вернусь завтра. Вывеска на входе гласила: "депо "Монорельс" и ниже, более мелкими буквами: "Колесно-роликовый участок ВЧДР-4".
Замечательно!
После многолетней работы в огромной корпорации брендовых аксессуаров, с гигантской сетью фирменных и франчайзинговых магазинов в Риме, Венеции, Барселоне, Париже, да что там говорить, — даже в Сантьяго-де-Чили и в Плайя-дель-Кармен и то были наши представительства, и вот, после всего этого, теперь я — работник депо "Монорельс"!
Вот честно, я бы сейчас бахнула мартини. А лучше — коньяку.
Мы вышли на шумный проспект, оживленный, но какой-то бесцветный, что ли. Глаза напрягало отсутствие ярких красок и привычной какофонии рекламных щитов, бигбордов, арт-баттловских панно и ларьков с шаурмой. Фасады панельных зданий невыразительно серели или же были украшены панно в духе соцреализма (так называемое искусство повседневности или повседневность искусства). Я даже умилилась. Хотя, может, это потому, что было 1 апреля и деревья стояли голые. Тем временем Тонечка всё тараторила и тараторила, так что я поневоле стала вникать:
— …и можешь себе представить весь этот скандал — она тайно встречалась с этим Антоном. А он ее на 12 лет младше! Они даже хотели пожениться, но Тамара Семеновна говорит…
— А сколько ему лет? — я рассматривала людей, точнее советских граждан, в повседневной одежде кардинально немарких расцветок, и мне стало еще более грустно.
— Антону? — удивилась Тоня, — лет 22 где-то, он с армии как пришел, то на заводе два года отработал.
— А ей тогда получается 34? — взгляд скользнул по автобусной остановке и зацепился за фотографии ударников социалистического труда на двухметровой доске почета.
— Еще 33, в ноябре будет 34, но ты представляешь….
— И они оба свободны? — я смотрела, как из автобуса грузно вышла женщина с авоськами, из которых торчали упакованные в серую плотную бумагу свертки. Ее клетчатый платочек сбился и слипшиеся от пота волосы лезли в глаза, она их сдувала, так как руки были заняты. Сгорбившись, поправляя плечом съезжающий на щеку платок, она побрела к гастроному, переваливаясь, как утка.
— Да, но она….
— Тонь, а в чем фишка всей этой истории? Два свободных совершеннолетних человека полюбили друг друга и решили пожениться. Что здесь не так?
— Она же старше его!
— И что? Это — ее проблемы… — черт, кажется, я начинаю понимать, куда я попала, и что эльфы — более оптимальный вариант.
— Ты что, Лида, нельзя же так…
К счастью дискуссию пришлось свернуть, так как на кирпичной стене я увидела вывеску "пер. Механизаторов, 8". Очевидно, мой дом.
— Тонь, всё, я пришла, давай, до завтра!
Тоня, которая уже набрала воздуху для очередного аргумента, так ничего и не ответила и, резко отвернувшись, целеустремленно зашагала дальше. Обиделась. Жаль, неплохой, вроде, человек.
Я шагнула в подъезд. Там, в квартире N 2, мне предстояло знакомство с супругом.
* * *Квартира Лидочки Горшковой оказалась не совсем ее. Точнее, квартира была коммунальной, с высокими потолками, узкими комнатами и застарелым запахом убежавшего молока. В прихожей громоздилась инсталляция из санок, велосипеда и каких-то коробок.
Пока я пыталась угадать, какая именно из четырех комнат моя, дверь той, что слева, распахнулась, и на пороге возник печальный мужчинка с намечающимся животом, белобрысый и усатый. Было ему около 30–35 лет, хотя в это время люди старели быстрее, так что вполне могло быть и 25. Он исподлобья уставился на меня и многозначительно молчал.
Ну, я тоже рассматривала его и тоже молчала. Во-первых, я подозревала, что это и есть сам Горшков, супруг Лидии Степановны, но это было не точно. Во-вторых, я банально не знала ни имени этого супруга, ни темы для разговоров.
Пауза затягивалась.
Наконец, мужчинка не выдержал первым и мрачно сообщил:
— Суп прокис.
Я продолжала молчать. Потому что не понимала, какую реакцию он ожидал от супруги — просить прощения, бежать варить новый суп, рыдать, пойти повеситься, в конце концов. Но хоть одно радует — теперь стало понятно, что это и есть супруг Горшков, потому что по логике какое дело постороннему человеку до супа Горшковых?
Не дождавшись от меня ответа, Горшков расстроенно добавил:
— И рубашку ты плохо погладила, Лидия. На рукаве две складки, и у воротника.
А вот это уже серьезное обвинение, пойду, значит, повешусь. Что-то на ха-ха меня пробивает, поэтому, чтобы прекратить зарождающуюся истерику, я резко вдохнула и выдохнула. Очевидно, приняв мою реакцию за полное признание вины, Горшков нахмурился и продолжил:
— А вчера ты купила килограмм фарша по рубль восемьдесят пять копеек, а в центральном гастрономе можно было взять за рубль шестьдесят…
От неожиданности я икнула.
Горшков продолжал что-то еще зудеть, а у меня вдруг дико разболелась голова. Боль билась то в висках, то в затылке, казалось в мозг вставили раскаленный гвоздь и медленно его там проворачивают. Перед глазами потемнело и во рту ощутимо почувствовался тошнотворный металлический привкус. Сквозь вязкую, как кисель, пелену до меня доносился голос, который монотонно бубнил, перечисляя грехи этого тела.
И тут вдруг такая злость меня накрыла, что я не выдержала:
— Слышь, козел, рот закрой.
Мужчинку аж перекосило: он выпучил глаза и, словно выброшенная на берег рыба, хватал ртом воздух. Мне даже стало его жаль, обычно я стараюсь быть вежливой, но тут все как-то сразу, вот нервы и сдали.
Я обошла статую супруга Лидии Степановны и вошла в комнату, где проживала чета Горшковых. Обстановка соответствовала стилю повседневной жизни простого советского гражданина: панцирная кровать с небольшой горкой подушек, светлый полированный шкаф, этажерка с проигрывателем, два стула, по центру комнаты — круглый стол под плюшевой скатертью с бахромой. На обклеенной полосатыми обоями стене — радио и вырезка с изображением березового леса. На узком окне — веселенькие занавески в цветочек. Телевизор у Горшковых был черно-белый.