Король призраков (ЛП)

Вздохнув, я прижалась к нему ближе и попыталась заснуть, но мои мысли всё ещё возвращались к жёсткому выражению лица Мека и полным слёз глазам Дальи.
ГЛАВА 38 
ГОЛЛ 
Было приятно снова оказаться на спине Дракмира, парящего среди облаков, держа Уну близко к себе. Чем дальше мы продвигались к территории фейри теней, тем сильнее росли мои тревоги. И дело было вовсе не в фейри теней. Какое-то неизвестное беспокойство становилось всё больше по мере нашего продвижения вперёд в этом квесте.
Найти второй текст оказалось проще, чем я предполагал. Даже несмотря на то, что я едва не потерял самообладание, когда Уна решила выпить кровь Гриндольвека. Я понимал, что она права, следуя пути, указанному богами, но это не делало ситуацию легче.
Но даже это было не главной причиной моего мрачного настроения за последние дни. Нападение тех гончих — лишь часть проблемы. Что-то оставалось скрытым от моих глаз, какое-то зловещее предзнаменование грядущего.
Перед тем как мы отправились сегодня утром, я проверил состояние Феррина, чтобы убедиться, что он достаточно окреп для пути с остальным лагерем к Сердцу Сольскина. Затем я поговорил с Дальей. Мне хотелось быть уверенным, что она в порядке после того, что Уна рассказала мне вчера вечером. Я заверил её, что любое замедление в выздоровлении Феррина — не её вина, а решение богов. Она успокоила меня, сказав, что Мек просто чрезмерно беспокоится о брате, а она сама чувствует себя хорошо.
Я также сказал ей, что хотел бы, чтобы она провела гадание в базовом лагере сегодня вечером. Надеялся, что она сможет увидеть то, что ожидает меня. Что-то, что, по-видимому, было сокрыто от меня самого.
— Как же это замечательно, — Уна облокотилась на мою грудь и обернулась ко мне. — Я скучала по Дракмиру.
— Тебе стоит сказать ему об этом.
— Уже сказала, — рассмеялась она.
— Вы снова связались телепатически?
Она улыбнулась через плечо.
— На этот раз он сам меня пригласил.
— И что он тебе показал?
— Вот это, — она протянула руку к небу. — Он показал мне небеса и землю внизу.
— Значит, он тоже скучал по тебе. Хотел, чтобы ты снова полетела на нём. — Драк делал то же самое для меня не раз.
Это согревало мне сердце. То, что у неё была связь с Дракмиром, подобная моей, лишь подтверждало: она моя, а я её.
— О, смотри, Голл. Замок!
— Именно туда я тебя и везу.
Дракмир тоже знал это. Я показал ему мысленно, куда мы направляемся. Ему было знакомо это место. Он снизился, кружась вокруг замка Виндолек, дома моей матери, где я вырос вдали от отца в Нäкт Мире.
Вид замка мгновенно наполнил меня смешанным чувством меланхолии и радости. А затем причина, по которой я привёз её сюда, вызвала совсем иное чувство — страх.
Я крепче обхватил Уну за талию, когда Дракмир закружил над полем, а затем взмахнул крыльями, приземляясь во внутреннем дворе замка. Площадка для посадки была достаточно велика, чтобы вместить небольшую армию, хотя никогда не служила этой цели. Зато здесь когда-то были конюшни для лошадей, коров и коз. Даже курятник. Моя нянька вечно кричала на меня за то, что я гонял кур по двору.
Когда я спустился, то протянул руку, чтобы помочь Уне.
— Я могу спуститься и сама, особенно в новой одежде, — скорее выговаривала она, чем объясняла.
— Я знаю, но хочу помочь. — Я не хотел, чтобы она упала в её состоянии.
Спустившись, она подошла к голове Дракмира.
— Хороший мальчик, — мягко произнесла она, поглаживая его морду.
Дракмир замурлыкал, прикрыв глаза от её ласки.
— Ты его балуешь.
— Он этого заслуживает. — Затем она обернулась и огляделась. — Здесь никого нет?
— Пока что нет.
— Чей это замок?
— На самом деле, твой.
Она повернулась ко мне с удивлением на лице, её рот приоткрылся от изумления.
— Пойдём. — С комом в горле я протянул руку. — Хочу показать тебе кое-что.
Не говоря ни слова, она взяла мою руку, и я осторожно повёл её вверх по каменным ступеням к бойнице, обрамляющей замок. Мы остановились у парапета, с которого открывался вид на северо-восточное поле и дальние горы Солгавии.
  
— Это был дом моей матери, когда она забеременела мной. Здесь я родился и вырос, пока не настало время учиться быть воином-призраком. — Я посмотрел вниз на пустой двор, некогда полный жизни. — Сейчас он кажется пустым, но может снова стать прекрасным и наполненным жизнью. — Я указал на поле позади нас, где в это время года росла желтая трава. — Летом здесь распускаются фиолетовые полевые цветы. Виндолек означает «на полевых цветах» на моём языке.
Уна внимательно слушала, её взгляд был прикован ко мне. Она, наверное, чувствовала моё напряжение в тембре моего голоса.
— Это место особенно для меня, потому что напоминает мне о моей матери, которую я очень любил.
— И которая любила тебя, — добавила она.
— Да, любила. — Я повернулся к ней. — Знаешь, когда я впервые увидел тебя, избитую и испуганную, стоящую на вершине той скалы в подземелье, я сразу подумал о своей матери. О том, через что она прошла из-за моего отца. Он убил её, обвинив в измене с послом из Иссоса. Но я знаю, моя мать никогда бы не сделала этого. Она знала, каким жестоким он был, и что он мог с ней сделать. И всё же это не спасло её.
Горло сдавило от воспоминаний о том дне, когда я узнал, что отец убил её прямо перед своим двором. Уна крепче сжала мою руку, обхватив её обеими ладонями.
— Знаешь, он отправил одного из своих Элитных, чтобы сообщить мне. Это был Эрлик.
— Я помню его, — тихо сказала она.
Я вновь ощутил мимолётное удовлетворение, вспомнив, как обратил его в пепел сразу после того, как убил своего отца.
— Это случилось на тренировочной площадке Гильдии Галлов, вдали от дома, в диких землях. Я пытался отработать захват, чтобы обезоружить противника, если останусь безоружным. Всё это казалось мне бессмысленным — я ведь мог использовать фейри-огонь, чтобы обезоружить кого угодно, — но я был полон решимости угодить своему наставнику.
Я сглотнул, вновь погружаясь в мучительное ощущение отчаяния и безысходности того дня.
— И вдруг Эрлик вошёл на площадку, остановился прямо передо мной и произнёс: «Твоя шлюха-мать мертва. Отец приказал тебе никогда больше не упоминать её имени». Он бросил к моим ногам её окровавленный платок с вышитым на нём пурпурным цветком Виндолека — и ушёл.
— О, Голл. — Её глаза наполнились слезами. — Это безбожно и ужасно.
Она прижала мою руку к губам и поцеловала её верхнюю часть, а по её щеке скатилась одинокая слеза.
Моё сердце сжалось от её сладости, от её жалости ко мне — мальчику, потерявшему мать. Я никогда не мог её оплакать. Мне нельзя было даже произносить её имя — иначе я ощутил бы на себе ярость отцовских кулаков.
— Иногда я прихожу сюда, чтобы вспомнить её.
Я вынул платок из плоского кармана на своей броне, где обычно носил запасной клинок. Но на этот раз там находилось нечто совсем другое — я долго готовился к этому моменту.
— Я подумал, что, возможно… — я прочистил горло, — тебе это пригодится.
На нём больше не было ни синих пятен, ни следов той жестокой смерти.
— Для неё это было ценно. Со временем стало ценным и для меня. — Я посмотрел ей в глаза, блестящие от эмоций. — Как и ты.
Она осторожно взяла платок и провела пальцем по тонкой вышивке — тому самому цветку, который моя мать вышила собственными руками.
— Я буду беречь его, Голл, — хрипло произнесла она. — Всегда.
Затем она прижала платок к груди, обвив одной рукой мою талию в нежных объятиях.
Я выдохнул тяжёлый вздох, словно задерживал дыхание долгие годы, и поцеловал её мягкие волосы. С того самого момента, как я прошёл Обряд Сервиума, я часто представлял, как отдаю ей этот маленький дар моей матери. Я не ожидал, что этот миг окажется для меня столь значимым, что он превратит воспоминания о матери в нечто прекрасное, а не печальное. Впервые с детства, думая о своей дорогой матери, я не ощущал боли.