Дети в сети. Шлем безопасности ребенку в Интернете

– А вы умная, – бросает ей презрительно парень лет семнадцати. Она не видит его лица – он смотрит вполоборота, слышит только слова. Приободряется.
– Я ж недаром, – говорит, – убиралась у следователя восемь лет. У меня глаз…
Дальше я не слушаю, потому что один из мальчиков-«спартаковцев» медленно оседает. Ищу глазами взрослых: кто-то же должен быть с ними? Родители, учителя? Где-то там была «Скорая»? Пока ищу – ребенок поднимается. И снова смотрит прямо перед собой – в одну точку.
Где-то уже через час люди «распогодились» – всем как будто стало легче, пошли разговоры, обсуждения, образовались группки. Я слушала всех, понимая, что на самом деле лишь подбираю мелкие осколки разбитого зеркала – кусочки отражений жизни ушедших детей. И зеркала тут разные – есть и мутные, есть и кривые. Но есть и чистые:
– Комнаты тесные, это так, да ведь мы здесь выросли. Дом у нас веселый, это все знают – муравейник. Любого в Балашихе спросите – сразу покажут, если скажете «муравейник». Я в десятом классе учусь, так у нас есть девчонки, они бы мечтали в нашем доме жить. А? А потому что живой очень дом! Коридоры длинные, дети носятся, играют. В праздники все ходят друг к другу, все вместе Новый год встречают. Вот говорят, что надпись нашли синим маркером: «Здесь были мы, дети сатаны». Так ведь у нас там на стенах чего только не написано. Кто чё подумал – то и нацарапал. Только в последнее время дом стал проклятым. Да потому что очень много молодежи гибнет. То убили, то несчастный случай. Нет, просто так складывается. Не, ну пьют-то, конечно, и дерутся часто… В какой семье без драк-то? У нас здесь нет таких семей, чтоб без драк…
Другие дети, помладше, охотно мне расскажут про музыку, которую любили девочки:
– Они «Петлюру» вечно слушали. Как не слышали? Ну такая вот песня: «Ты к нему пришла в зеленом, мать тебе открыла в черном». Жених там умер, вместо свадебного наряда – траурный…
– Они все в одной секции жили на восьмом, рядышком, а я прямо под ними. В тот вечер, когда все случилось, очень громко крутили песню Яны «Одинокий голубь на карнизе за окном». А еще не знаю, кто исполняет, но очень много раз ставили песню «Пусть говорят, что ты некрасива». На полную мощность – я еще думала: с ума, что ли, сошли, сколько можно одно и то же… Потом музыка замолчала, и все… – Еще три девочки подхватили: слышали в тот вечер эту песню из открытого окна квартиры, где жила Алена.
– Алена – она не скрывала, она все стены исписала именем этого мальчика. Что «Алена плюс…» И говорила, что если он не будет ее любить, так умрет. Она хотела, чтоб весь мир знал про ее любовь. – Да, помнишь, тогда еще, когда морозы стояли, «в лес пойду и там замерзну…» – все время говорила. И мальчику этому записку написала, что скинется с окна, если он не будет ее любить. А ребята ей сказали: «Не скинешься». Тогда девочки сказали, что они все вместе скинутся. И спор у них вышел… Мне так Аленка говорила несколько дней назад.
– Я тоже думаю, что Аленка – из-за любви, а девочки – просто за компанию.
И так это по-детски, так беспомощно-надуманно звучит, что хочется сказать: «Посочиняли – и хватит…» Если бы не место встречи. А они продолжают:
– Маша тетрадь завела: «В честь нашей памяти». Я у нее видела. И книжку божью все время носила – там написано, что в загробном мире хорошо…
– Так еще эти вот пели, из секты. Летом вот встанут под окнами и поют. И книжек этих полно тут валялось. Но мне мама запретила поднимать. У Танюшки я такую книжку видела.
По последним научным данным: даже в состоянии гипноза человек не станет делать что-то, на что у него есть внутренний запрет. Пусть через истерику, но он прорвется в сознание и остановится в последний момент. Если же человек изначально готов что-то сделать – толчком может послужить что угодно: газетные заголовки и сонеты Шекспира, слова сектантов, любовь трех к одному, любовь одной, игра, кадр из фильма, косой взгляд, стихи Пушкина, песни «Петлюры» – да что угодно… Но почему они были готовы? Детские суициды в 99 случаях из 100 происходят в семьях со средним или выше среднего материальным достатком – так утверждают специалисты. Парадокс?
 
– В нищете, в бедности, там, где силы уходят на выживание, есть цель, – объясняет психотерапевт Николай Нарицын. – Когда есть достаток материальный, резко возрастает цена духовной пищи. Душевности. Дети, модно одетые, ухоженные, абсолютно заброшены морально. У них нет цели, и они ни в чем не видят смысла. Невостребованность рождает ощущение собственной второсортности, все вокруг монотонно, скучно, если ты сам никому не интересен. А кому они сегодня интересны? Кто ими занимается? Кто считается?
– Даже сказать нечего – не выделялись они, – сказали учителя. – Общий фон.
Дети? Да все, вместе взятые, кризисы мира не ранят их больше, чем вот это ощущение «никто и не заметит, есть я или нет». Это такие стены безысходности – они повыше восьмого этажа. Дети не могут долго быть в тени. Где-то кто-то, пусть хотя бы один человек на земле, должен показать им их сверхценность. Должен радоваться им, разговаривать.
– Она все хотела поговорить с ней последнюю неделю, – говорила мне подруга одной из матерей погибших в Балашихе девочек, – хотела, потому что совсем замкнулась девочка – тихая такая, молчит. А дочка ей: «Мне некогда, меня подруги ждут» – и бегом. Я думаю, привычки-то не было разговаривать. Кормить надо, работа до вечера – какой там разговор.
«Бабки вместо берез шелестят на страну», – поет Розенбаум. Мы зарабатываем для детей. Чтобы «все у них было». Но у них нет нас! Их прямые вопросы кажутся нам риторическими. В лучшем случае они получают в ответ порцию подержанных мыслей – наши души не участвуют в разговоре. В худшем – грубость.
Учеными подсчитано, что в среднем сегодня в обеспеченных семьях родители обращаются к детям 10 раз в день. Восемь из десяти – предложения обвинительные: «Как ты сидишь?», «Во что вырядился?», «Почему не сделал?» Спросите у каждого, кто так себя ведет: в чем для вас смысл жизни? И он, не задумываясь, ответит: в детях. Может быть, что-то во-вторых и в-третьих, но во-первых – в детях. Наши смыслы ощущают себя ненужными, лишними в этом мире только потому, что наши души потеряли сознание. Мы зарабатываем для них, они сытые, и у них все в порядке с пищеварением. Но – философская интоксикация – буксует душеварение. Они даже не знают, что они – смыслы. …От «муравейника» отъезжают автобусы. Мальчик с тяжелым взглядом много страдавшего взрослого, – тот самый, который оседал, – прорывается к автобусу: – Пустите! Там моя одноклассница. Заскакивает – и за ним еще пять «спартаковских» шарфов. К дверям подходят завучи, учителя. Что-то выговаривают. Дети выходят. Куда они ушли? В какие вопросы?
ПАПА
История в диалоге о том, как отец смог остановить сына на краю жизни
– Я вам расскажу все, что случилось, а вы, если сможете представить, так напишите, – сказал мне один человек. Я представила:
– Из-за чего? Скажи. Ну просто сформулируй.
– Щас-с
– Ладно. Не говори. Только давай войдем в комнату. Уже час сидим, холодно.
– Иди! Кто тебя держит?
– А ты? Что ты будешь здесь делать?
– Просто сидеть.
– В пять утра – на балконе? Котик, я не кретин.
– Еще раз меня так назовешь!..
– Все. Ну что ты взвился? Сядь. Отойди от перил. Пожалуйста, сядь. Я никогда больше так тебя не назову. Просто… Мы ведь с мамой тебя с детства так звали. Костик, Котик, Кот. А теперь ты тигр, да? И хочешь прыгнуть?
– Да ничего я не хочу. Задолбал…
– Я видел твою записку.
– А… И что? Теперь ты будешь мне рассказывать, что жизнь – подарок. И вот вы с мамочкой – опаньки! – и мне его задарили. С бантиком. А я крутил его, вертел. И решил выкинуть.
– Почему?
– Ни к чему. Нечего с ним делать, с этим вашим подарком. Не знаю я, что с ним делать! Не знаю! Не знаю, что делать!
– Не кричи так. Мать проснется.
– Я не знаю, куда его деть, этот ваш вонючий подарок.