Олива Денаро (ЛП)
На рынок теперь ходил мой брат, однако деньги, вернувшись домой, он всегда оставлял в плетёной корзинке на отцовском прикроватном столике, ведь именно отец был главой семьи.
Доктор Провенцано навещал нас раз в неделю: справлялся о здоровье, выписывал микстуру. Микстуры мне по душе: помню одну, со вкусом черешни, — её в моём детстве принимали от бронхита. Кончилось тем, что как-то ночью я добралась до бутылки и выпила всё до последней капли. Живот крутило — страсть, пришлось даже рвоту вызывать.
Однажды доктор сказал, что отец совершенно излечился, а с постели не встаёт лишь от недостатка воли.
— Это что ещё значит? — подозрительно переспросила мать.
— Наберитесь терпения, после инфаркта может наступать некоторое угнетение духа…
— Да у него отродясь никакой воли не было! Сколько ждать, чтобы он хотя бы прежним стал?
Провенцано, сняв очки, принялся с такой силой тереть костяшками пальцев глаза, будто хотел вовсе от них избавиться.
— Наберитесь терпения, — повторил он и больше не приходил.
21.
Первые несколько недель у наших дверей только что не очередь выстраивалась: едва выйдет один, заходит другой. Дон Иньяцио, Неллина, крестьяне из соседних деревень, а после и местные любители везде сунуть свой нос — все желали разузнать, что произошло. Сердце прихватило, отвечала мать. А они, сочувственно кивая, только головой вертели, на меня поглядывали. Тогда я просила разрешения удалиться, запиралась в комнате и, раскрыв учебник, представляла, что готовлюсь к экзамену по латыни, хотя уроки мои закончились: после случившегося с отцом из училища меня забрали.
«Порядочной девушке никакое свидетельство не нужно», — заявила мать, пряча чёрный халатик.
Ну и пусть, думала я, всё равно он мне тесноват. Потом, читая в учебнике для первокурсников Honesta puella laetitia familiae est, шелестела страницами словаря, чтобы не слышать болтовни в кухне, и, достав тетрадь, старательно выводила: «Порядочная девушка — семье радость». Разве тут поспоришь? Это ведь из-за меня у отца прихватило сердце.
Из всего семейства Шибетта зашла только Мена, тощая. Сказала, мол, мать просит прощения, но они с сестрой недавно подхватили жуткую простуду и теперь, едва оправившись, опасались слечь снова. Без матери и сестры тощая Шибетта казалась не такой уж костлявой. Лишь немногим старше меня, она стараниями матери, вечно причитавшей, что дочь так и останется без мужа, уже превратилась в старуху. Все мы в конечном счёте становимся такими, какими видят нас матери.
— Козимино нет? — спросила она, поправляя шпильку.
— Не бойся, он на рынке, — представив, как робеет Мена, я оправила передник и предложила: — Садись! Хочешь кофе или воды с мятой?
— Спасибо, Олива, не стоит, — ответила она с приязнью, которой раньше не выказывала. — Просто посиди со мной рядом.
Когда нам случалось приходить к ним читать розарий, меня никогда не приглашали на диван, будто мы были разного сорта: мы с матерью и Милуцца — одного, они втроём — другого.
Я подвинула стул ближе. Мена тут же схватила мою руку, положила себе на колени.
— Так что случилось?
Под пальцами шелестела ткань её юбки, которую я сама же в прошлом году и вышивала. Столько работы, но теперь, когда эта вещь больше не была моей, мне было неловко её касаться.
— Сердечный приступ. Козимино нашёл его на шоссе…
— Мне-то могла бы и правду сказать, Олива, — перебила она. — Я ведь тебе почти сестра, а какие между сёстрами тайны?
Я сразу подумала, что ни с кем ещё, даже с Фортунатой, как-никак родной сестрой, не сидела так, рука к руке.
— Не знаю, Мена. О чём ты хочешь услышать?
Её лицо покраснело, заострившись ещё сильнее, глаза заблестели. Похоже, Мена готова была расплакаться, хотя огорчённой не выглядела.
— О поцелуе, — выдохнула она наконец.
— Каком ещё поцелуе? — смутилась я.
— Ну ладно, скажи! Это ведь только между нами.
Я резко отдёрнула руку, снова почувствовав, как скользит под пальцами ткань. Словно в тот день, когда я стежок за стежком её вышивала.
— Да ты просто помолвлена, вот и смотришь теперь на меня сверху вниз. И я, между прочим, с тобой всегда дружить хотела! — Мена принялась заламывать руки, а из-под длинных ресниц полились настоящие, неподдельные слезы.
— Так не было ничего, ни поцелуя, ни помолвки! Я его знать не знаю! Ни я, ни моя семья!
Мена, похоже, была разочарована — и в то же время обрадована, поскольку тотчас приняла обычный заносчивый вид.
— Все говорят, он уехал из города мальчишкой, а вернулся мужчиной, да к тому же красавчиком. Или, может, тебе так не кажется? — поинтересовалась она, отодвинув стул и смерив меня иезуитским взглядом.
Грудь сдавило. Я покосилась на мать, слышит ли, нет, потом, равнодушно сложив руки поверх передника, пожала плечами:
— Как-то не думала. Мы ведь и виделись-то всего пару раз.
— Он же тебя танцевать пригласил…
— За другую принял, — отрезала я.
— Мать говорит, он потому в столицу подался, что там у его дяди дело налаженное, а здешняя сонная жизнь, мол, ему не по нраву.
— Тем лучше для него.
— Да только, похоже, пришлось ему оттуда сбежать в одночасье, — жарко зашептала мне на ухо Мена, снова подсев ближе. — Вопрос чести!
Я вскочила, опрокинув стул. Поднялась и Мена. А тут ещё мать заглянула узнать, что случилось.
— Ничего, донна Амалия, я уже ухожу, — пролепетала Мена, заторопившись к выходу. — Мама ждёт вас в пятницу читать розарий.
— Спасибо, Мена, — ответила она, — но сама видишь: куда я пойду, с больным-то мужем.
У меня вырвался вздох облегчения: в последний раз я покидала тот дом бегом, будто воровка, пойманная на краже. Мне разом вспомнилось всё: палящее солнце, пустая площадь, пунцовый апельсиновый сок, перепачкавший белые брюки, и кровь, текущая по моим ногам.
Мена ушла, попросив кланяться отцу. А мы с матерью, стараясь держаться друг от друга подальше, словно боялись заразиться, остались в кухне готовить ужин.
22.
К мессе я сегодня иду одна: мать понесла отдавать простыни, что мы вышили к свадьбе Неллининой племянницы Тиндары, которая хоть и старше меня всего на год, уже выходит замуж, и весьма удачно. Правила мессы таковы: встать, когда священник говорит «встаньте», сесть, когда говорит «садитесь», приняв причастие, не пытаться языком отрывать липнущую к нёбу гостию.
При входе в церковь я накидываю белый платок и, перекрестившись, прохожу к скамье, где уже сидят остальные. Тиндара в новых туфлях и с высокой причёской в свои шестнадцать выглядит как настоящая синьора. Едва служба заканчивается, мы обступаем невесту, а Крочифисса засыпает её вопросами:
— Ну и какой он из себя, жених твой? На какого актёра похож?
— Не знаю… — мнётся, ломая руки, Тиндара.
— Не знаешь, красивый или нет? — уточняет Крочифисса.
Тиндара молчит, стыдливо опустив голову.
— Я его ещё не видела. Это ведь всё тётя устроила, — признается она наконец.
Мы, девушки, сконфужены: мы-то считали, что браки вслепую остались далеко в прошлом.
— Я подарю ему свою невинность, а он мне — положение, — оправдывается Тиндара, бездумно повторяя слова, которым её, должно быть, научила тётя-экономка. — На этом и строятся счастливые браки.
Мы не знаем, что ответить, и только Крочифисса выкладывает то, что вертится у каждой из нас на языке:
— И ты, выходит, даже не знаешь, толстый он или худой? Может, калека без рук без ног?
— Да как ты могла такое подумать? Он мне портрет прислал, в полный рост, — голос Тиндары дрожит. — Я проверила, всё на месте.
— Стало быть, любовь с первого взгляда по переписке? — смеётся Крочифисса.
— Но он хотя бы обеспеченный? — интересуется Розалина, делая вид, будто пересчитывает купюры.
— Торговый представитель. Серьёзный мужчина, — Тиндара, демонстрируя солидность жениха, с важным видом хлопает тыльной стороной правой руки по ладони левой.