Невеста Лесовика (СИ)

Поначалу-то, когда он меня с жертвенника стаскивал, я была ну очень уж против. А теперь, пожив с ним немного, совсем стала за. Хорошо мне с ним было, и даже хворь моя и бешено сердце колотящееся не пугали. Ну, пусть бы мне дурнело при нём, ничего же страшного.
— Э-эх, вернуться бы, — сказала я мечтательно, укладываясь вечером спать. — Надо бы завтра, когда Болотница чем-нибудь занята будет, обследовать местность. Только так, чтобы русалки меня не заметили.
А что? Может, болото это не такое уж огромное. И его обойти как-нибудь можно. Бочком. А там юрк и под завесу к Лесовику. Если получится, я честно-честно от него больше сбегать не буду. Даже если опять случайно изобью.
На том я и порешила. А утром, проснувшись спозаранку, принялась за дело. Отдраила несколько комнат в моём крыле, перины да подушки на солнце вытащила, чтобы просушились, в сундуках, порывшись, одёжу себе на смену нашла. А то вчера только сорочку успела выпросить, чтобы не спать-то в грязном. И в мыльне муку да мёд с себя смыла.
Поменявши одёжу, отправилась я искать, где постирать свою-то, измазанную. Под этим предлогом решила и местность обследовать. Тогда и русалки не так страшны. Если спросят куда, скажу на реку, стираться. Вряд ли они, как служки Лесовиковы, начнут у меня из рук грязную одёжу вырывать и помощь навязывать. Здесь-то ко мне без особой любви относились. Не топят и ладно, хоть какое-то утешение.
Плетусь я, значит, к реке — а точнее, болоту — и прислушиваюсь. Долбит ли Лесовик в водяную завесу, как давеча. А нет, тихо сегодня. Неужто сдался? Э-эх мимолётна мужская привязанность. И чего ему, собственно, страдать? Недолго ведь и новую невесту с жертвенника себе притащить.
От таких мыслей как-то обидно стало. И чего мне хотя бы раз было не подумать, прежде чем делать глупости? Сейчас бы уже и обвенчаны были. В тепле, в хоромах чистых. И никакой болотной вони.
Кстати, о вони. Сегодня пахло не так смрадно. Оттого закралось ко мне подозрение, что вонь эта от настроения Болотницы зависела. Чуть не в духе она, и запах гнилостный идёт. А коли настрой положительный, так и не пахнет почти.
Какая ж она злая тогда была, когда нам весь город провоняла? В ярость пришла, наверное.
Ей бы, вместо того чтобы злиться да вонять, в люди хоть иногда выходить, что ли. Ну, или в чудища. Как уж здесь у них говорят, не знаю. Но понимаю главное, нечего ей здесь одной куковать. В болотах в своих. Может, это она от тоски так позеленела, а не от природной своей вредности.
И тогда, коли бы встретила она кого интересного, меньше бы стало ей дела и до Лесовика, и до невест его, и до меня, в конце концов. Жили бы мы все счастливо и спокойно.
Дошла я, значит, до бережка, куда меня вчера из болота вытащили, и пошла вдоль него, чтобы поглядеть, далеко ли он идёт. Может, в лес. Как знать? А может, и топью заканчивается. Бреду я с корытом белья, мыльным раствором залитого, и вальком для стирки, а сама приглядываюсь да прислушиваюсь. И поначалу-то тихо было, только лягушки поквакивали да комарьё жужжало — очень уж злое, кстати. Все руки мне вчера даже в хоромах изгрызли.
Но потом тишина эта стала какой-то нетихой. Слышу, значит, шлёп, шлёп, шлёп. И гулкое такое, уж точно не от лягушки.
Мне бы, по-умному, от этого шлёпа побечь в другую сторону, но натура моя любопытная повлекла меня на звук. А шёл он как раз с той стороны, куда я с корзиной наперевес и направлялась. Там у бережка ивовые кусты росли. И ветки в безветрии-то странно как-то покачивались.
Я подкралась и к этим кустам приглядываюсь. Смотрю я, значит, на эти кусты, а кусты — на меня. Вот ей-ей, глядят, глазами моргают. Я чуть было не заорала, но голос опять от страха осип.
Ветки кустов, завидев меня, глазами, невесть откуда взявшимися, как заходят ходуном, как расступятся. А из них голова вся тиной увешанная и ряской облепленная. Белые на ней были только глаза. Те, что из кустов на меня моргали.
— Не кричите, — прошептала голова знакомым голосом. — Это я, Степан.
— Стёпа?.. — просипела я, трясущейся от страха рукой корыто с бельём покрепче сжимая. Чуть не выронила его с испугу. — А ты здесь как? Тебя тоже эти зелёные притащили?
  
— Какие зелёные? Русалки, что ли? Нет. Я сам пришёл. По царёву велению. Он к вам сюда ну никак не может пробраться. Переживает.
— А как же ты, по болоту? — удивилась я.
— Да по реке. Хорошо, что русалки не приметили. А то б прогнали взашей. Ну как вы тут? — он оглядел меня, наверное, ища признаки мучений. Но я оказалась, к его удивлению, цела и даже накормлена.
— Да как-как… — вздохнула я. — Тоскливо мне, Стёп. Обратно бы. Может, ежели мы вдвоём по-быстренькому поплывём, нас обоих также и не заметят?
— Не-ет, — покачал он головой. — Вам отсюда не выбраться. Вы же невеста царёва. Ни ему завесу не пересечь, ни вам. Без разрешения Болотницы. Ох, лютует она. Никогда раньше завес не возводила против нашего люда. А теперь вон, не пройти.
— Но ты-то прошёл, — укорила его.
— Ну, я ж не невеста, — возразил он. — А живёте вы где? Поселили вас?
— Как же… Сама себя поселила. От этих дождёшься. Никакого, Стёпа, у них гостеприимства. Еду и ту выбивать пришлось. Но я, как видишь, справляюсь, — сказала гордо. А что, не каждая девушка может похвастаться, что с Болотницей в одиночку управилась. Особенно с такой вредной. Лесовик вон и тот не смог.
Пока мы с ним, значит, шептались, послышался с болота девичий хохот.
— Явились — не запылились, — подметила я в ответ на смех. — Русалки, небось. Или тут ещё кто обитает? Повреднее.
— Да всяких хватает. Но русалок больше всего, — ответил Степан, озираясь взволнованно.
— А как же ты теперь обратно поплывёшь? — спросила я. — Они же тебя не пропустят.
— Обратно-то мне зачем? Царь-батюшка сказал, чтобы я здесь его дожидался да вас защищал. А то мало ли что. Он ведь, когда кокошник ваш у бережка нашёл, то разлютовался. Кричал и на нас, что мы вам уйти позволили, и на себя, что не объяснился с вами по-человечески. Говорит, боялся, что вы от него сбежите. Хотел как лучше, чтобы вы примерили на себя и платье, и роль царицыну. И может, страху у вас поубавилось бы. А оно вон как вышло. Ох и расстроился он. Ох, разозлился на Болотницу эту. То ветер поднялся тогда. То бушевало. А царь-батюшка к завесе болотной метнулся и давай с ней биться. А она ну никак не поддаётся. Видать, Болотница в неё все свои силы вложила.
— Видать, — ответила я. И мне бы вот здесь расстроиться, из-за завесы этой. А я, как дурная, заулыбалась. Когда услышала-то, что расстроился из-за меня царь. И сокрушался. И в завесу бился. Может, не пойдёт он за другой невестой-то всё-таки? Даже после глаза подбитого и побега моего случайного. Видать, приглянулась я ему взаправду, раз так сражается. — А где же ты, Стёпа, жить тогда будешь? — спросила я, отвлекаясь от приятных размышлений. — Уж не в кустах же.
— Да не хотелось бы… — ответил он растерянно. — А есть тут, где поселиться-то?
Мне вспомнились перекошенные избы, непригодные для жизни. И я сочувственно покачала головой. А потом вдруг идея ко мне пришла.
— Так есть где. В хоромах. Со мной живи. Только идти туда надо ночью, чтобы никто не увидел. Болотница и меня-то не хотела пускать. А тебя и подавно может выгнать. Тебе, Стёпа, главное, туда пробраться. А уж где еда у неё лежит, это я уже знаю. Так что с голоду точно не умрёшь.
Предложение моё, судя по растерянному виду Степана, не слишком ему понравилось.
— Ты, если сомневаешься, сам тогда выбирай. Как из кустов вечером выйдешь, вдоль бережка иди, пока не увидишь тропиночку. Тогда на неё поворачивай. И вот вдоль тропинки этой будут дома стоять. Ежели какой из домов приглянется, так и оставайся в нём. А ежели нет, тогда по тропке дальше иди, пока хоромы Болотницы не увидишь. Ты их, уж поверь, ни с чем не спутаешь. Понятно я тебе объяснила?
Степан кивнул.
— Ну а меня чтобы в этих хоромах найти, ты из сеней поверни в левое крыло. Там комнаты для гостей. А я на дверь свою ленту повяжу, чтобы отличить можно было. Постучишься, и мы тебя куда-нибудь пристроим.