Другой Синдбад

Да, решил я, гораздо лучше будет умереть человеком, чем жить обезьяньим мужем.
— Уук уук гиббер скрии, — объявил капитан.
— Вы можете поднять глаза и увидеть свою будущую невесту.
Очередной перевод мага застал меня врасплох. Я уже вглядывался в лицо этого чудовища, не дожидаясь, когда мне об этом скажут, во всяком случае, по-человечески. Неужели в какой-то степени верно утверждение Малабалы, будто я понимаю обезьяний язык? Более вероятно, однако, что я просто понимал всю серьезность своего положения.
В этот самый миг взгляд королевы встретился с моим, и это стало для меня потрясением, равного которому я никогда прежде не испытывал. Недостаточно владея языком, я мог бы описать это лишь как безрассудный ужас, приправленный мгновениями пронзительных, жутких предчувствий и полнейшего, неприкрытого отчаяния, но столь жалкое описание слишком слабо отражало всю глубину моих чувств.
Пасть королевы скривилась под покрывалом, должно быть изображая нечто вроде улыбки.
— Уук, — заметила она.
— Предоставьте королеве оценивать вас, — отреагировал Малабала на нечто, сказанное некоторое время назад.
— Уук гриич скрии хоо, — пояснил капитан.
— Ей нравится храбрость этого ничтожного человеческого существа. — Действительно ли Малабала переводит слова королевы? — Пусть пока живет.
Итак, она пощадила меня, потому что я смотрел ей в глаза. В этот миг могущество рока ошеломило меня. Не подними я глаз мгновение назад, неужели я был бы уже вычеркнут из этой жалкой жизни? Какая ирония таится в деяниях судьбы! Разве что я предназначен для какой-то высшей цели и не должен умереть, пока цель эта не будет достигнута. Может быть, мне не суждено быть разорванным в клочья когтями этой похотливой гориллы или раздавленным под тоннами обезьяньей плоти.
При этой мысли надежда воспрянула во мне. Снова и снова мне давали понять, что я повстречался с торговцем и его компанией, чтобы стать частицей некоего великого приключения. Как мог я вновь усомниться в этом? Что ж, когда посмотришь в глаза гигантской горилле, которая вот-вот станет твоей невестой, без сомнения, можно начать сомневаться очень во многом. Но я должен был видеть дальше сиюминутных опасностей.
Жизнь носильщика многое дала мне, и следовало быть благодарным за эти дары. Улицы Багдада наделили меня смекалкой, перетаскивание тяжестей сделало сильным, а длительные периоды без еды — выносливым. Наверняка одно из этих свойств поможет мне победить.
— Уук гиббер гиббер, — настаивал капитан.
— Сначала надо обменяться песнями, — пояснил маг.
Значит, песня? Песни петь я умею неплохо, я все время сочинял их, чтобы скрасить заполненные бесконечным трудом дни. Пожалуй, слишком даже неплохо. Мне вспомнилось, как я остановился отдохнуть у роскошного дома купца Синдбада и вздумал запеть. От правды не уйти: именно песня в первую очередь и втянула меня в эти неприятности.
И теперь я должен петь для этой гигантской самки.
Даже для столь поэтической натуры, как я, это будет непросто. Пожалуй, стоило бы перечислить ее наилучшие качества. Однако при взгляде на эту зверскую рожу понятия «лучшие» или «худшие» казались неподходящими. Я решил петь обо всем; то есть обо всем, что мог разглядеть под ярдами и ярдами покрывал.
Капитан быстро пихнул меня своим весьма острым локтем. Очевидно, предполагалось, что начинать должен кандидат в женихи.
Одно я знал точно: попытка говорить по-обезьяньи уже создала мне достаточно проблем. Не стоит заходить слишком далеко и пытаться петь на обезьяньем языке.
Итак, я начал, и голос мой, возможно, не был столь сильным, как порой бывало прежде:
 
 
О, твои волосы коричневого цвета,
 
И кожа твоя — ах — коричневого цвета,
 
И вся шкура твоя лоснится.
 
И ладони твои коричневые,
 
А глаза у тебя черные,
 
А ногти такие грязные!
 
 
Пожалуй, это была не лучшая из моих песен, но она была сочинена под таким непомерным давлением.
 
— Скрии, — авторитетно заметил капитан.
Очевидно, я прошел это испытание.
— Вы начинаете, — объяснил Малабала.
И тут я почувствовал, как грубая рука ухватила меня за подбородок и голову мою рывком запрокинули так, что я уставился прямо в глаза своей нареченной, инстинктивно ощущая, что не должен противиться, если жизнь мне дорога. И так я слушал вокальные упражнения своей невесты, песню, длившуюся довольно долго, хотя все куплеты ее звучали более или менее похоже на этот:
 
 
Укк укк грии грии уук
 
Грии уук скрии уук грии
 
Уук укк грии укк уук
 
Хоо хоо скрии скрии скрии!
 
 
— Теперь наша возлюбленная королева удостоит нас своего пения, — сначала сказал Малабала, без сомнения переводя слова капитана, а не королевы.
Но песня продолжалась столь долго, и в ней было такое огромное множество куплетов, что даже заклятие мага не могло справиться с ними всеми, и он переводил прямо по ходу пения.
— Она говорит, что останется с этим хилым человеком, несмотря на то что волос у него меньше, чем у обезьяньего детеныша, — пересказывал маг. — Потом она во всех подробностях описывает его бледную кожу. Рифмы и аллюзии насчет его масти весьма сложны, но в итоге я могу отметить, что она без конца нелестно сравнивает носильщика со слизняком.
Наконец, она, кажется, закончила свою декламацию. Тут обезьяны вокруг нас возопили в унисон — жутко и в то же время возбужденно: искренняя реакция всей команды на совершенство королевских стихов. Даже я, не понимающий на самом деле их языка, мог оценить, что королева была явным мастером формы.
— Уук уук гиббер уук! — снова заговорил капитан.
— В последнем куплете содержатся некоторые весьма эффектные метафоры, — продолжал Малабала, наконец услышав концовку песни. — Пускай вы бледнокожий, но бананы тоже таковы.
Бананы? У меня было ощущение, что сердце мое хочет остановиться в груди. Если говорить о бананах, я знал, что они мне напоминают. И все же, может быть, маг ошибся, выбирая фрукт, или я был неправ в своих сравнениях, а королева всего лишь говорила о еде.
— Гиббер гиббер уук! — провозгласил капитан.
— Бледнокожий мужчина выдержал первое испытание! — весомо сообщил Малабала.
Тут Синдбад и его слуги окружили меня.
— Мы никогда в этом не сомневались, — с величайшим воодушевлением заверил меня торговец.
— Я уверен, что мы победим, и мой хозяин будет спасен, — заметил Ахмед. — Вам осталась сущая ерунда.
— Это, — строго добавил Джафар, — если мы когда-нибудь выберемся отсюда.
Но и Ахмед, и торговец отпрянули, когда между нами прошествовала очередная обезьяна, несшая очередное серебряное блюдо. На этом новом блюде высокой горой копошились белые личинки, их было столько, что и не сосчитать, сумей кто-нибудь удержать содержимое своего желудка внутри достаточно долго, чтобы предпринять такую попытку. Мне самому становилось все сложнее справляться с собственным желудком, поскольку блюдо это сунули мне прямо под нос. Я ничего не мог с собой поделать, ибо инстинктивная реакция победила во мне человеческий разум. Я рыгнул как мог тише и оттолкнул блюдо прочь.
Оно остановилось перед самым носом королевы. Одним из своих огромных пальцев она наклонила его. Изрядная куча личинок посыпалась в ее разинутую пасть.
— Уук гиббер уук! — объявил капитан.
— Начинается второе испытание! — задним числом проинформировал меня Малабала.
— Скрии скрии укк уук! — продолжал капитан.
— Бледнокожий человек прошел второе испытание! — радостно добавил Малабала.
Я заметил, что королева обезьян снова разглядывает меня, но уже иначе, чем прежде. По правде говоря, она смотрела на меня так, что, будь это человеческая женщина, я счел бы это за нежный взгляд.