Фактор Николь

А мне нужно было иметь основание плакать под Пугачеву. «Три счастливых дня было у меня…» Три, дорогая Оля, никогда не получалось. Либо вся жизнь. Либо больше.
И учти, в этом письме я не вру тебе ни одной строчкой. И это дается мне очень трудно.
Вранье и мечты составляют значительную часть моей личности. А некоторые считают это признаком распада. И уже вовсю советуются с врачами. А вот в предыдущем письме я тебе врала. Особенно о нашей ссоре по поводу будущего детей. Ее не было. И скорее всего, не будет никогда.
Вот эта размазанность – мои слезы. Береги их. В слезах может обнаружиться ДНК, и тогда меня можно будет клонировать.
В первый вечер мы много говорили о тебе. Ты еще помнишь, как люди узнают друг друга? Как тычут под нос истории из детства? Как хвалятся своими друзьями? Родителями? Я хвалилась тобой. И моему Георгию это было интересно. И никакой ревности. Когда я его брошу, ты будешь писать ему письма. И тем самым не дашь ему стать Кузей.
Очень тебя прошу. Он не должен плакать, отвернувшись к стенке. Он должен бросить меня (тебя) первым. Даже где-то отшвырнуть. Ты не будешь сильно страдать. Ты же уже привыкла, правда? Мужчины всегда так поступали с тобой. Но не со мной.
Я не знаю, чем он пахнет. Чаем? Кальяном? Сахарной пудрой? Жареной картошкой? Ободранной веткой? Вот согласись, вид ободранной ветки – ужасен. Но запах… Ах…
Он сказал: «Я люблю тебя». Он сказал это на пяти языках, три из которых для меня неведомы. Он сказал: «Я люблю тебя всегда. Как будто ты была всегда».
А я и была… Просто он этого не понимает.
Целуется – хорошо, если тебе это еще интересно. Очень неинтеллигентно. Прямо тебе скажу – по-бандитски. Не понимаешь? Тебя, Оля, жаль. А он целуется так, как будто ему все можно. И тогда, когда он этого хочет, а не тогда, когда пришло какое-то время типа ночи. Как будто я вода. Или огромный бутерброд с колбасой.
Он целуется как кричит. Выдыхается и кричит снова.
Оля, убей меня веником за всю мою злость на тебя. Но если ты не веришь в «доброе утро», то как, скажи, как оно может быть добрым?
У меня не было с ним ни одного утра. И ни одного вечера. И я не знаю, сколько мне лет, и как меня зовут, и где мои долги и мое место. Зато я знаю, зачем дождь. Знаю, зачем я. И знаю, что он меня не любит.
И больше ни одной слезы. Потому что какая разница? Какая разница, если я – счастлива.
– Когда мы поженимся, ты будешь рисовать, – сказал он.
– И вышивать, – согласилась я.
– А когда я построю дом, то Интернет в нем будет даже в колодце.
Я ничего не успела ответить, потому что позвонила Дина и сказала, что она нас сдала.
И мы сбежали в кафе. А потом в поезд. Потому что в вашей стране нельзя взять напрокат машину. И не надо врать. Можно – это когда можно везде. А когда можно кое-где и кое-кому, то это – нельзя.
Мы были в поезде, Оля, и ты не могла бы нас найти.
Мы не мылись целую ночь, но оба пахли как ободранные ветки. И я купила себе фен. С ионами. Ионы попадают мне прямо в голову, и я умнею на глазах.
Я даже сумела прочитать нашу газету. Какой бред ты себе придумала с этой смертью во сне! Немедленно передумай! У тебя еще есть время. Заметь, я не против глубокой старости. Я против одиночества. Где человек, которого ты хочешь огорошить своим холодным телом? Кому ты собираешься подложить такую свинью? Это должно быть не просто глупо, это должно быть весело.
Итак, он проснулся. Толкнул тебя в бок: «Дорогая, где моя челюсть?» А ты молчишь. Он, думая, что ты снова обижаешься за его отъезд, измену, не жизнь с тобой, начинает возиться под одеялом, чихать и ковыряться в носу. Он знает, что ты этого не любишь и всегда орешь (Оля, зачем так орать на людей, которые ковыряются в носу?). Но ты молчишь и тогда…
Ну? Понимаешь? А ты смотришь на все это сверху (из правого верхнего угла) и ржешь как ненормальная. А потом вы встретитесь там и все обсудите… И поржете вместе.
Он тебе: «Я чуть дуба не дал, когда понял…»
Ты ему: «Так ведь дал же…»
Он тебе: «Ну… Это ж я когда еще дал… А тогда, помнишь, как я обосрался?»
 
Ты ему: «Ага, обосрался, потому что носки свои найти не мог…»
…Кстати, вы все – правы. Заметь, как эти ионы действуют. Оля, суши и ты! Тебе тоже надо когда-то поумнеть. А пока: вы все правы. У меня с моим Георгием будущего нет.
И не надо!!! Зачем мне будущее?! Люди, что за идиотизм? У меня есть настоящее. И плевать я хотела.
Для любви нужна только любовь. Поэтому у меня нет долгов перед Алексом. Мне перед ним не стыдно, не горько. (Умолчу про «не холодно – не жарко».) У него для любви есть я. А у меня для любви есть Георгий.
Что несправедливо, Оля? Что? Если бы вся человеческая любовь была взаимной, мир бы никак и ничем не соединялся. Ты, как скрытый физик, должна это понять.
Но если не врать и не мечтать, то надо признать: у Георгия тоже нет со мной будущего. И вот это уже причина.
В общем, я убываю. (Я, кстати, похудела еще на пять килограммов. Надеюсь, они – не последние. Еще пять, и я пошью себе пальто, как у Натальи Станиславовны. Белое. Но без мехового воротника.) В этом месте я бы хотела написать тебе: «Прощай».
Но я же обещала не врать. (Кстати, ты заметила – ни одного английского слова. И главное, не тянет. Какой-то неизвестный науке феномен.)
Короче говоря, до свидания, Оля.
Я еще буду…
Это, кстати, и есть пароль моего ящика. Русскими словами по английской раскладке. Я еще буду. Без пробелов».
*
Первой в поисковую бригаду вошла Кузя. Здесь и далее – Марина. Потому что я не знаю, что мне с ней делать. Потому что сейчас она – не моя. И я очень волнуюсь. А вдруг ее сердце порезано на тонкие кусочки? Или даже, как у моей бабушки, на тонкие клаптики? А вдруг они никогда не срастутся?
Я хочу тормошить ее, веселить, кормить и быстро-быстро найти ей хорошего мальчика. Жениха…
Где мне найти жениха, если у нас пропала Николь?
Ее не было на снятой квартире, она не отвечала на телефонные звонки, не заходила в редакцию, не пряталась под диваном, не сидела в шкафу. Ее не было в гей-клубах и просто клубах. Во всяком случае в тех, где она бы могла пройти фейсконтроль. Она, конечно, не отвечала на электронные письма и эсэмэски и, конечно, не обновляла свой знаменитый блог.
Вечером в субботу ее не было в моргах, травмпунктах, больницах (особенно в реанимациях) и тюрьмах. Школа, в которой учился свет ее сердца, в субботу не работала. Но не работающие органы и системы никогда не останавливали мою Николь. Она легко могла бы разбить в школе шатер и обживаться в нем до понедельника. Могла, но не сделала этого.
В воскресенье утром я искала ее в анонимных неврологических клиниках. А вечером – в анонимных публичных домах.
Меня, кстати, пригласили в оба коллектива. Причем психиатру понравились мои руки и глаза. А сутенера вдохновила «роскошь галлюцинации».
В понедельник я взяла отгул. Везде. А из новостей я прочитала только криминальную хронику. Марина обиделась и раскричалась:
– Ты! Никогда! Ради Миши – никогда! Ради Гриши – ни в коем случае! С синяком от твоего Романа и ветрянкой от меня лично – всегда на работу! Всегда! Ни один мужик не сбил тебя с толку. Мама! Как же так?
Она так шумела. Я так радовалась. Криком из человека выходит тяжелое, плохое и страшное.
А мужики – да. Они не могут сбить нас с толку. Потому что нас не могут сбить с толку погодные условия, объективные обстоятельства и неравные партнеры.
Марина, надо признать, что на самом деле мы всю жизнь хотим нравиться девочкам.
И обиды от мальчиков – это просто шуршание страниц, а обиды от девочек – это всегда выстрел в голову. И пуля, между прочим, может сидеть в теле всю жизнь. От девочек мы становимся свинцовыми, а от мальчиков – только беременными или несчастными.
– Счастливыми! – крикнула Марина и топнула ногой.
– Конечно, – быстро согласилась я. – Просто такое хреновое лето, такое хреновое счастье….