Трейдер. Деньги войны (СИ)

— Джон, а что скажете о «лучах смерти»?
— Выдумки. По сравнению с обычной пулей все, что подходит на эту роль, либо чрезмерно дорого, либо неудобно, либо действует только в упор. Еще лет пятьдесят никаких «лучей смерти», пригодных для применения, нам не видать.
Ф-фух… Вроде все, что надо я сказал, но впал в ступор, когда журналист попросил созвониться с ним через пару дней для уточнения и назвал свою фамилию — Кольцов*.
* Михаил Кольцов — писатель и журналист, член редколлегии «Правды», редактор «Крокодила», политический советник республиканского правительства Испании в 1936−38 гг.
— Предвижу, Михаил, что мы с вами еще встретимся, — я тряхнул ему руку на прощанье.
Нас ждали гид и экскурсия в Петергоф, но из подъезда «Астории» выскочил служащий гостиницы, заполошно оглядел сквер и с криками «Молния! Молния!» бросился к нам, размахивая листком бумаги.
— Что там? — сунулись через мои плечи ребята, как только я распечатал телеграмму.
— Нам кранты… эти придурки сумели оттоптать ноги Рокфеллеру…
Михаил деликатно исчез, а я плюхнулся обратно на скамейку, утирая внезапно выступивший пот платочком из нагрудного кармана и представляя, чем эта новость может обернуться. Если нашей конторкой сейчас займется Рокфеллер, то не помогут никакие капиталы Грандера-старшего, нас просто сожрут и выплюнут.
Но как, как? Им же было приказано действовать консервативно, никаких резких движений! И что сейчас делать? Я совсем расплылся, но меня вернул к жизни резкий рывок за ворот:
— Не раскисай, Джонни! — тряс меня Панчо.
— Подумаешь, Рокфеллер! Не мы одни на бирже ему мешаемся! — добавил Ося. — Лопни, но держи фасон!
— Блин, и ведь быстро не вернешься… — я с тоской вспомнил перелеты XXI века, — вот бы сейчас такой самолет, чтобы раз — и в Нью-Йорке!
— Ну ты хватил! Хорош нюнить, айда на телеграф!
  
Глава 13
 
Achtung — Panzer!
 
Все-таки НЭП — это хорошо. Кругом люди, не отвыкшие от товарно-денежных отношений, да еще в условиях, когда эти отношения не только разрешены, но и приветствуются. Короче, бабки порешали.
Нас поместили в отдельную комнату, приставили двух телеграфистов и понеслось — кто бы знал, насколько увлекательно обмениваться через полмира сообщениями на несколько страниц! Правда, настолько велики были только первые два-три, дальше пошли покороче.
Поначалу у меня прямо опустились руки, настолько сильно в телеграммах читалась истерика оставленного «на хозяйстве» сотрудника — шеф, все пропало, гипс снимают, клиент уезжает! Причем «мы ничего не трогали, оно само!» Но Ося заменил мне упрямство, а Панчо — ответственность, подпинывая в нужном направлении и не давая впадать в рефлексии.
Несколько часов наводящих вопросов и завуалированных угроз уволить всех нахрен раскрыли корень зла — неоправданную инициативу. В наше отсутствие контора провернула первую сделку — успешно, вторую — успешно, третью, четвертую… А раз все хорошо, почему бы не поднять ставки? И снова поперло, тем более, что такие маневры акциями мы проводили ранее, ничего сложного. Ну, кроме моего запрещения лезть в зону повышенного риска.
А ведь хочется отличиться, да еще удачные сделки внушили уверенность — на руках неиллюзорный шанс принести конторе доход куда больше ожидаемого! А там приедет барин, барин нас похвалит — повысит, или оклад увеличит или бонус выпишет.
Вот и полезли куда не следует — раскручивать собственную комбинацию. В аккурат в противофазе к брокерам Рокфеллера. Если бы миллиардер действовал «грубой силой», никто бы потуг нашей конторки не заметил. Но его люди запланировали «на тоненького» и наши относительно небольшие трепыхания заметно поломали им игру. Репутация у нашей конторки-то была, на нас поглядывали и другие брокеры, а что там происходило у Рокфеллера, поначалу никто не понял. Вот и получилось, что возникла своего рода «встречная волна», в результате чего доходы обеих сторон оказались существенно меньше ожидаемых. То есть налицо не злая воля, а неудачное стечение обстоятельств.
  
А такое на бирже каждый день — кто-то выигрывает, кто-то проигрывает, nothing special, как говорят американцы. Но сотруднички наши, когда осознали, что натворили, ударились в панику и совершили гораздо более серьезную ошибку: кинулись извиняться.
Явка же с повинной, как известно, облегчает душу и увеличивает срок. До этого момента все выглядело как обычные колебания биржи — ну, не сыграло в этот раз, сыграет в следующий. А тут нарисовались виновные, на которых брокеры Рокфеллера с удовольствием повесили свою неудачу и с которых можно слупить компенсацию — если не деньгами, то сотрудниками, а в идеале проглотить наглую контору.
То есть после четырехчасового обмена телеграммами выяснилось, что все не так страшно, как представлялось — зуб на нас вырастил не дедушка Рокфеллер, а его брокеры. Мы выдохнули и короткими репликами в стиле картины «Ленин у прямого провода» принялись отдавать команды для разруливания ситуации.
Но все чуть было не сорвалось, когда вместо НЭПа включили диктатуру пролетариата. Социальное государство в раннем варианте: научно обоснованная продолжительность рабочего дня, профсоюзный контроль, инспекция по охране труда и все такое. Проще говоря, ночью телеграф для обычных граждан (включая интуристов) закрывали. При восьмичасовой разнице с Нью-Йорком это означало, что наши действия опоздают на сутки.
Схлынувшее было напряжение вновь взяло за горло — до закрытия оставалось пятнадцать минут.
— Ося, сделай что-нибудь! — оторвался я на секунду от составления очередной телеграммы.
— Скандал, чтобы стало весело?
— Что угодно, но чтобы мы могли работать дальше!
— Мистер Шварц, — наблюдавший за нашими метаниями телеграфист верно вычислил их причину, — если надо работать в ночную смену, идите к секретарю партячейки товарищу Гусеву, он на втором этаже, комната четыре.
— Он что, директор?
— Нет, но директор и председатель профкома без него ничего не решат.
Ося умчался и вскоре вернулся в сопровождении мужика в подпоясанной кавказским ремешком гимнастерке и почему-то в кожаном картузе с красной звездочкой. Суровая рожа и взгляд, как у Троцкого на мировую буржуазию, идеально дополняли облик. Я мысленно застонал, представив, как сейчас с нами поведут классовую борьбу, но все оказалось куда проще и свелось к тому, сколько платить за сверхурочные телеграфистам. Ося настаивал на стандартной ставке, товарищ Гусев требовал втрое, строго следуя недавнему лозунгу Бухарина «Обогащайтесь!».
Пока шла торговля, я наконец смог внимательно рассмотреть обстановку. Частично перестроенное лет десять тому назад, Управление городского телефона и телеграфа требовало как минимум косметического ремонта — понятно, что никто во время двух войн этим не занимался, а потом просто не хватало денег. В старых крыльях здания полно трещин и отвалившейся местами штукатурки, их закрывали многочисленные кумачовые полотнища и плакаты: «В ответ на угрозы империалистов, укрепим Красную армию, Флот, Красную Авиацию», «Вперёд, рабочая молодежь всех стран, под красное знамя», «Три завета Ильича — учиться, учиться, учиться — выполним!». Еще попадались здравицы Коминтерну и товарищу Зиновьеву, агитпроп от реально крутого до почти детских рисунков, на фоне чего терялись таблицы тарифов, деловые «Уходя, гасите свет!» или призывы вступать в потребкооперативы.
Руководствуясь транспарантом «Да здравствует единый фронт пролетариата всего мира против капитала», товарищ Гусев выбил двойную ставку и распрощался, не забыв напоследок напомнить телеграфистам о необходимости оплатить партийные и профсоюзные взносы с дополнительного заработка.
На радостях я выдал служащим аванс, и они, пользуясь служебным положением, устроили мне телефонный звонок в редакцию «Правды», Кольцову. Удивительно, но Михаил записал мои слова почти без искажений, потребовалось только два небольших уточнения и заметка о беседе с американским изобретателем и радиотехником ушла в печать.