Трейдер. Деньги войны (СИ)

— За какую сумму? — сверкнул лысиной мистер Янг, юрист лабратории GE.
— Не продаю, а передаю. Вы совершенно правы, неразумно сидеть на патенте, как собака на сене, изобретение должно послужить на общую пользу.
Янг кивнул еще раз, пустив гладкой головой зайчика.
— RCA получает все права пользования, взамен оборудует нашу лабораторию.
— Она лично ваша, мистер Грандер?
— Пока да, но по окончании курса я намерен безвозмездно передать ее институту.
— Это надо включить в договор, — заметил Янг и посмотрел на юриста, присланного отцом.
— Не возражаю, — отреагировал тот.
— Какое оборудование потребуется, мистер Грандер?
— Вакуумный насос… стеклодувная печь… я подготовлю список, но проще будет установить некий лимит, поскольку новые направления исследований могут потребовать нового оборудования.
Юристы бились до вечера, но компромисс устроил всех: RCA получает вожделенный патент и благородно поддерживает молодое дарование (на чем еще и списывает часть налогов), а я получаю дорогостоящее оборудование и славу первооткрывателя.
Win-win.
Ну и пару тысяч баксов с новости, что RCA и вундеркинд Грандер достигли мирового соглашения. И дикий головняк, поскольку про нашу лабораторию теперь знали все коммивояжеры Восточного побережья.
Я, конечно, сам виноват — мало того, что впустил первого, так еще и купил у него пылесос «Эврика». Нормальный такой электрический пылесос, со щеткой на колесиках, вентилятором и длинным мешком вдоль ручки — ну сколько можно по всему дому с метелкой и совочком шоркаться? Что лопухнулся, я понял уже через пару дней — коммивояжеры полезли изо всех щелей, как тараканы. Вот ей-богу, будто по сигналу «Все сюда!» встроенной в каждого системы оповещения.
Чего только нам не насовывали!
Крайне нужный изолирующий шлем с подачей кислорода и весом, как у чугунного моста. Правда, он навел меня на одну мысль — надо заказать защитные очки из закаленного стекла.
Громадный холодильник с гордым названием Frigidarium, в котором, по мнению коммивояжера, мы должны хранить наши вакуумные лампы.
Грузовик готовых обедов в стиле «только добавь воды». Ну, мы же занятые ребята, вот чтобы не возиться на кухне. Пищевая промышленность высот «доширака» еще не достигла и предлагаемые наборы отличались не слишком приятным вкусом, как ни пытался доказать обратное продавец, глотавший демонстрационное хрючево с восторгом в глазах и белозубой улыбкой. Надеюсь, ему приплачивали за каждый съеденный обед.
Терпение лопнуло, когда нам попытались всучить «лучи смерти Мэтью Гринделла» для остановки двигателей автомобилей и самолетов. За каким хреном они нужны исследовательской лаборатории, торговый агент объяснить затруднился. Ну, типа мы научные физики, а тут такая полезная научная приблуда.
Весь поток до одури напоминал тот, который я застал до ухода в армию — «Я представитель канадской торговой фирмы, и если вы купите у меня какую–нибудь фигню, то вы автоматически становитесь представителем канадской торговой фирмы, чтобы эту фигню продать!» Красавцы, практически ничего в методике за семьдесят лет не поменяли, кроме названий.
В конце концов мы повесили на дверь табличку «Мы не покупаем», а незнакомых визитеров долго мучали вопросами, прежде чем впустить в дом.
Чем ближе Рождество, тем больше студенты, особенно первокурсники, впервые оторванные от дома, ждали писем. Дважды в день, на ланч и после ужина, около небольшого здания почты на Массачусетс-авеню, выстраивались очереди. Неопытные бедолаги мерзли, подняв воротники пиджаков — они-то считали, что быстренько добегут, заберут письмо и вернутся обратно. Внутри толчея продолжалась у окошка, у абонентских ящиков и усугублялась тем, что почтовое отделение находилось в аккурат между МИТ и Гарвардом.
Очередь четко иллюстрировала разницу в подходах: «инженеры» полагали, что между ними и Гарвардом из поколения в поколение передается эпическое соперничество, а гарвардцы изо всех сил делали вид, что никакого МИТ не существует.
Получив письма, кто сразу бежал к себе, кто вскрывал на ходу, и брел, уткнувшись и ничего не замечая вокруг, кто прислонялся к дереву или фонарю и читал, шевеля губами, слово за словом. По лицам сразу ясно — от кого и о чем письма, и вообще получены ли они.
  
Паренек, каждый день ждавший весточки от подружки из маленького городка на Среднем Западе, печально возвращался с пустыми руками. Добродушный увалень, домашний мальчик, перечитывал письмо от родителей и предвкушал скорые каникулы и рождественский обед. Два или три гарвардских ловеласа обмахивались веерами надушенных посланий, распространяя вокруг парфюмерные ароматы, и снисходительно оглядывали менее удачливых соперников.
А мы паковали чемоданы — домой!
Пять часов ночным поездом до Pennsylvania Station в Нью-Йорке, день на инспекцию фирмы и брокерских дел, и вечером на станции в Трентоне нас встретил Фернан на «шевроле». Неделю мы отсыпались и отъедались, Панчо пропадал на конюшне, Ося в гараже, я приводил в порядок записи. Ну и все втроем — в тире, где настрелялись до одури. И обратно, тем же путем. Поезда тут ходят часто, есть экспрессы с минимумом остановок, есть тягучие, встающие в каждом городке, выбирай любой.
Новый семестр принес курс по философии и двоякие чувства от него. С одной стороны, профессор Палфри — великолепный преподаватель, энергичный, умеющий зажечь студентов. С другой — вся его концепция состояла слепленных в кучу идей, надерганных из разных учений, от Аристотеля до Шопенгауэра.
Первоначальный скепсис улетучился, как только я понял, что профессор ломал «мозговой ступор» у ребят, воспитанных в религиозных семьях, учил не бояться лезть с вопросами в святая святых, в самое мироздание. Инженерам ведь нужен незашоренный разум, вот он и внедрял картезинаский метод «подвергай все сомнению». Разумеется, чопорный Бостон, столица WASP (белых англо-саксонских протестантов), считал его опасным вольнодумцем и чуть ли не Лениным с Троцким в одном лице, спасала же его поголовная любовь студентов.
Еще мы возились с вакуумным насосом, переданным из RCA — не новым, но как нас уверили, вполне годным. Правда, пришлось угробить почти месяц, прежде чем мы побороли его капризы.
С ним наши лампы резко прибавили в качестве и я уже задумывался над разработкой нувисторов, то есть тех же ламп, но в металлических корпусах — стекло слишком хрупкий материал для грядущей войны. Еще до Исповедальной недели (вроде как Масленицы), я закончил документацию на октальный цоколь (обычный разъем, если знать, что делать, вообще беспроблемная вещь) и отправил следующую заявку в Бюро патентов. Если выгорит, зададим стандарт разъемов и сильно упростим монтаж ламповой техники.
Собственно Масленицы в Америке нет. Есть Жирный вторник, который отмечают в традициях предков — Марди Гра по-французски в Луизиане, Фастнахт по-немецки в Пенсильвании и так далее. В благонравном Бостоне все веселье сосредотачивалось в университетах, разве что в центре на Конгресс-стрит мэрия устраивала «Блинные бега», как в старой доброй Англии — домохозяйки со сковородками мчались, подкидывая и ловя блины.
Студенты же, приехавшие со всех концов страны, вносили в праздник привычные им обычаи и нас нисколько не удивила компания в костюмах бобров — природных инженеров, символа МИТ, в сопровождении маленького джаз-банда.
— Добро пожаловать, гости дорогие! — вышел я из зимнего сада в гостинную.
Размалеванные под негров музыканты исполнили бравурную мелодию, а «бобры» принялись скакать и грызть мебель.
Под саксофон, банджо и барабаны они опрокинули сперва стулья, потом стол и комод, рассыпав по полу патефонные пластинки.
— Джентльмены, ваши шутки заходят слишком далеко!
Не обращая внимания на мои протесты, двое ломанулись к лаборатории, я успел поймать их за воротники и развернуть обратно. На шум примчались Ося и Панчо.
— Джентльмены, прошу покинуть дом!
Тщетно — оркестр играл все быстрей, а «бобры» уже отпихивали меня в сторону.