(не)послушная игрушка мажора (СИ)

— Кажется нет. А… и одежду, наверно.
— Хорошо. Сиди тут, я всё сделаю.
Он уходит, а я закрываю глаза и пытаюсь справиться с дыханием. Это очень тяжело. На груди будто лежит с десяток кирпичей, мне приходится делать усилия, чтобы вдыхать.
Не знаю, сколько прошло времени, но когда я снова открываю глаза, передо мной стоит Артём, нашедший невесть где старую спортивную сумку отца. Он подаёт мне руку, и я бездумно принимаю помощь.
— Марина? Какого чёрта тут происходит?! — голос мамы разрезает пространство как раскат грома и я, подскочив, зачем-то прячусь за Артёма. — И почему этот гад снова здесь?!
  
Глава 39. Чужая
 
Ну конечно. Когда кажется, что хуже быть уже ничего не может, снизу обязательно постучат.
— Я тебя спрашиваю, Марина! — кричит мама. — Мало тебе было того, что случилось в больнице?!
Сердце колотится как бешеное. Очень хочется напомнить ей, что всё произошло потому, что она так захотела. И сделала. Но я не стану. Не стану подливать в этот огонь бензина.
Артём даёт мне возможность ответить, понимает, что ответчик так себе, и берёт дело в свои руки.
— Я приехал, чтобы помочь ей собраться.
Глаза мамы наливаются кровью, Артём невозмутимо продолжает:
— Ваш муж здесь. Полагаю, в ближайшее время ей будет лучше пожить в другом месте, пока вы разбираетесь со своими отношениями и решаете, как быть с долгом.
— Что? — она удивлённо вытягивает лицо, совершенно ничего не понимая, но быстро берёт себя в руки и снова нападает. — А тебе какое дело до наших бед?!
— Меня волнует Марина. Я приехал за ней и в ваши дела лезть не собираюсь, — он находит мою руку, поднимает сумку и закидывает на плечо.
— Ты никуда не пойдёшь! Я…
— Сколько лет прошло, а ты всё такая же шумная, — ворчит отец, выходя из кухни. — Её выгнал я. Сама знаешь почему. Пусть проваливает вместе с этим шкафом.
Артём не обиделся. Мама, а с ней я, вздрагиваем. Она оттого, что не осмыслила до конца новости о том, что отец вернулся, я оттого, что он не пошутил. Правда хочет, чтобы я ушла?
— Серёжа, — так знакомо и потому болезненно тянет мама. — Ну как же это так. Она же… это же и её…
— Я так понимаю, ты не потрудилась ничего рассказать, — фыркает он. — Они так и не понимают, что случилось, где я был и прочее?
Мама опускает глаза. Отец ударяет кулаком в стену, и мы синхронно вздрагиваем.
— Пап, не надо, — начинаю я.
— Я тебе не отец, — рявкает он и кивает на маму. — Все вопросы к ней! Как так вышло, почему и для чего. Я б и не узнал, если б тебе не нужно было какую-то ерунду сдавать из-за болезни. А эта дура мало того, что пыталась подделать результаты, так ещё ввязалась в какую-то авантюру, и меня же подставила в итоге!
Эти слова как выстрел в лоб. Голова начинает кружиться. Я понимаю, что дышу рывками, но ничего не могу с собой поделать. Очень плохо, страшно и вообще непонятно. Моя жизнь сперва рассыпалась осколками, а после по ним проехался каток, кроша их в мелкую пыль, которую позже разбили на атомы и звёздную пыль.
Мама начинает ругаться с папой. Мы с Артёмом оказываемся между ними, и я кручу головой туда-сюда. Звучит знакомо, но как-то так, что… я не понимаю ни слова. Будто слышу незнакомый мне язык, хотя говорят они на чистом русском, щедро разбавленным матами.
Неожиданно чувствую, как Артём тянет меня к двери. Сейчас я слишком взвинчена и не могу сопротивляться ему, поэтому просто поддаюсь. Мы будто в каком-то ином слое реальности. Мои родители продолжают ругаться, не обращая на нас внимания.
Мимо проносится подъезд, лестница, выходим на улицу и оказываемся в тёплой вечерней свежести. Здесь я делаю первый полноценный вдох.
— Я рядом, — слышу голос Артёма. — И не дам сделать тебе плохо.
Я сейчас вообще ничего не понимаю. Очень хочется верить, что всё это просто глупый сон, ночной кошмар. Там можно и верхом на кабачке в Париж уехать, с самым что ни есть серьёзным лицом.
Вдруг я и правда не проснулась? Как сделать это сейчас? Ущипнуть себя?
Пробую прихватить бедро сквозь лёгкие трикотажные штаны, в которых я ходила по дому. Получается очень-очень больно, наверно до синяка, но желанной свободы от кошмара я не получаю.
 
Слышу пиликанье брелка. Артём открывает передо мной дверцу машины, помогает сесть и сам пристёгивает. После этого ставит сумку на заднее сидение и садится за руль.
Прежде чем завести двигатель, он поворачивается и берёт меня за руки. Ничего не говорит, пронзительно смотрит в глаза. Я пытаюсь выдержать взгляд, но ничего не выходит, и я отворачиваюсь. Зрение расплывается.
Артём цыкает и отстёгивает меня, после чего снова выходит из машины. Я сглатываю, пытаясь загнать слёзы обратно, но ничего не выходит. Маньяк открывает заднюю дверь, перекладывает мою сумку в багажник, потом берёт меня на руки и пересаживает назад. Садится рядом и обнимает. Я вяло сопротивляюсь, пытаясь отстраниться, он не пускает. Прижимает к себе, вынуждая уткнуться лицом в его плечо, одной рукой гладит по спине, второй по волосам.
— Маленькая, — тихо и бархатисто шепчет на ухо. — Сколько же всего на тебя свалилось. Не держи. Отпусти. Я хочу взять часть твоей боли на себя.
— Зачем? — мой голос дрожит. — Зачем тебе это? У тебя своя семья, ребёнок. Что тебе до меня? Ты же должен… не знаю, что…
— Всё что я сейчас должен — быть здесь, — отвечает он, начиная плавно покачиваться из стороны в сторону, будто я маленькая. — А ещё потому, что ты успела стать мне очень дорога.
— Но… ты же…
— Это мои проблемы и решать их я буду сам. Сейчас мы разбираемся с твоими.
— Нет у меня никаких проблем.
— Отрицай, не отрицай, когда родные люди говорят гадости больнее всего. Как будто сердце из груди вырывают, не так ли? А вместо него остаётся пустота, которую набивают комьями грязного и сбрызнутого ядом снега.
Я зажмуриваюсь. Как же он прав, проклятье… Пытаюсь удержаться, но стремительно проигрываю накатывающей истерике. Ещё пара коротких рваных вдохов и меня накрывает. Вцепляюсь в Артёма как в обломок затонувшего во время шторма корабля. Моё единственное спасение от гибели.
Он ничего больше не говорит. Никаких «не плачь, всё наладится, помиритесь» и прочей пустой болтовни. Я уже знала, что на Артёма можно и нужно полагаться. Он говорит только то, в чём уверен, в чём может поручиться.
А ещё маньяк, кажется, совсем не боится моих слёз. Тактично молчит о том, что я уже залила его футболку, что ему вообще пришлось переться в другой конец города ради девчонки, которая его отшила. Кроме этого нельзя забывать, что он, вообще-то, спас жизнь моему брату. Мне кажется, я его не заслуживаю.
Не знаю, сколько мы сидим так, минут десять или час. Всему в жизни приходит конец. Пришёл он и моим слезам. В итоге, я просто прижимаюсь к плечу Артёма щекой и молчу, а он так и гладит меня по спине и волосам, покачиваясь и, иногда, целуя в макушку.
Хорошо с ним. Будто душу лечит.
— Я твою рубашку так и не постирала, — признаюсь я.
— Ну что ж, — усмехается он. — У меня тоже есть машинка.
— Прости. Я обещала, а теперь…
— Марина, ты же понимаешь, что рубашка была поводом взять у тебя номер?
— Ты мог выбить его у Женьки.
— Нет. Мне было нужно, чтобы ты знала, что я позвоню и напишу, и была к этому готова. Выбивать номер через кого-то — это путь в обход, а мне хватает смелости идти прямо.
Я прикрываю глаза и улыбаюсь. Чувствую себя очень уставшей.
— Готова ехать?
— К тебе?
— Да. Но сперва заедем кое-куда.
— М?
— Увидишь. Ещё одно классное место. Хочу показать тебе, где я бываю, когда мне плохо. Может и тебе станет полегче?
Я заинтриговано поднимаю брови. Устала, конечно, но пока всё, что предлагает Артём крайне интересно и определённо стоит внимания.
— Вот и славно, — он целует меня в висок, — тогда пристёгиваемся и поехали.
  
Глава 40. Над городом
 
Мы заезжаем на крытую парковку под домом Артёма и выходим из машины. Я поглядываю на маньяка, не решаясь спросить, передумал он везти меня куда-то или нет. Похоже, передумал. Честно говоря, после всего случившегося, я уже не уверена, что хочу куда-то ещё. Если мы просто пойдём к нему, это будет уже достаточный отдых.