Лояльный мужчина (ЛП)

— Ну… — начала я и тут же замолчала.
— Давай, детка, — прошептал он.
— Ну…
— Ты любишь чили? — спросил он.
— Гм, — пробормотала я, и он усмехнулся.
— Мара, милая, ты любишь чили?
— Да, — выдавила я из себя.
— Тогда я приготовлю чили и кукурузный хлеб, — решил он, и в тот же миг я почувствовала, что хочу есть, потому что его чили и кукурузный хлеб прозвучали очень вкусно. Но самое лучшее заключалось в том, что я вечером должна буду отправиться к Митчу домой…, независимо, приготовит он ужин или нет.
— Митч… — пробормотала я, но замолчала, потому что услышала крик:
— Вот вам, ублюдки!
Я резко обернулась, Роберта прошептала: «Что за черт?», я увидела, как моя мать с тетей Луламэй надвигаются прямиком на нас.
Я тупо смотрела, как они несутся через море постелей и матрасов, отмечая про себя, что они ничуть не изменились, за исключением того, что постарели на тридцать лет за прошедшие тринадцать. Волосы у обеих были высветлены. У мамы — в рыже-светлый на дюйм с отросшими темными корнями, в которых просвечивалась седина. У тети Луламей — смесь блондинки с кусками брюнетки. Она называла это мелированием, но поскольку делала сама, то выглядело немного полосато. У обеих было слишком открытое декольте, учитывая, что их кожа и груди выглядели обвислыми. Их кожа была обвислой и слишком загорелой, хотя лето еще не началось. Кроме того, они обе были одеты во все обтягивающее — мама в брюки-капри и футболку с круглым вырезом; тетя Луламэй в джинсы и блузку с оборками, которая была слишком растегнута, а там, где была застегнута, она слишком натягивалась на ней. Они обе были слишком сильно накрашены, словно хотели скрыть свои лица, как команда болельщиц «Денвер Бронкос» во время игры, по крайней мере, в течение половины сезона. И они обе покачивались на высоких каблуках стриптизерских туфлях на платформе.
Господи. А вот и они. У меня на работе.
— Ах ты, маленькая сучка! — Завизжала тетя Луламей, приближаясь.
Я не двигалась, молчала, просто стояла и тупо смотрела на них с ужасом, смешанным со страхом.
— Господи, это что, Близнецы Одни Неприятности? — Спросил Митч мне в ухо.
— А вы кто такие? — Спросила Латанья у Близнецов Одни Неприятности.
Тетя Луламэй подняла руку ладонью вверх примерно на полдюйма от лица Латании. Голова Латании дернулась назад примерно на полфута, ее руки уперлись прямо в бедра, а брови сошлись вместе.
Ой-ой.
— Я с тобой разговариваю, — огрызнулась на меня тетя Луламэй. — Ты слышишь меня, ты слишком много на себя берешь, маленькая сучка?
Я уже начала приходить в себя, когда Митч настойчиво прошептал мне на ухо:
— Мара, послушай меня…
— Мне пора, — пробормотала я и положила трубку на рычаг.
— Убери свою руку от моего лица, — прошипела Латанья.
— Поцелуй меня в белую задницу, — парировала тетя Луламей.
Я могла поклясться, что услышала рычание Латании.
Ой-ой!
— Тетя Луламэй, мама, — тихо произнесла я, обходя стойку, — прошу вас…
Я замолчала, потому что рука тети Луламэй упала, и они с мамой пронзили меня взглядом.
— Какого черта, Марабель? Что... за... черт? — Спросила мама, провожая меня взглядом, когда я подошла к ним и встала между ними, Латанией и Робертой, но почувствовала, что обе мои подруги расположились с обеих сторон от меня.
Когда мы все заняли свои позиции, я задумалась, какого черта?
Мама ничего не сказала. Они с Луламей просто продолжали смотреть друг на друга.
— Это и есть твоя мать? — Недоверчиво прошептала Роберта.
— Конечно, я ее мать, — ответила мама. — Черт побери, она ведь вылитая я.
Именно тогда я услышала, как Роберта издала какой-то сдавленный булькающий звук, одновременно Латанья проделала то же самое. Мама и тетя Луламэй, услышав эти звуки, тут же прищурились, поставив руки на бедра.
О боже!
— Послушайте, — быстро сказала я, — я знаю, что ты хочешь поговорить со мной, но сейчас не самое подходящее время. Я же на работе. — И я сказала то, что совсем не хотела, в то же время поклявшись себе, что, как только они уйдут, я куплю новый телефон, а этот выброшу. — Я дам вам номер своего мобильного телефона. Позвоните мне сегодня вечером. Мы договоримся встретиться и поговорить.
 
— Нет, мы поговорим прямо здесь, прямо сейчас, о моих внуках, — заявила тетя Луламэй. — И мы сделаем это здесь, потому что сейчас нет никакого с шилом в заднице полицейского детектива, поэтому будем говорить... — она сделала паузу, а затем, учитывая, что у нее было около четверти мозговых клеток от нормальных людей с тех пор, как она убила все остальные, она продолжила: — и ты не натравишь на нас полицейского детектива с шилом в заднице.
Вот тут-то она и совершила ошибку.
Она оскорбила Митча.
Того самого Митча, который всего несколько недель назад был мужчиной моей мечты, и я наблюдала за ним издалека, а он с нежностью улыбался мне, хотя и не знал меня тогда.
Он был тем самым Митчем, который позаботился о какой-то штуковине в моем кране и даже купил ее, несмотря на то, что она стоила несколько долларов, но он съездил и купил. И потом он был тем самым Митчем, который накормил ее внуков «У Лолы», и это, возможно, была самая вкусная еда, которую они когда-либо ели в самом приятном ресторане, в котором никогда в жизни не были. И сегодня он был тем самым Митчем, который собирался накормить ее внуков рыбными палочками на ужин. И он был тем самым Митчем, который прижимал к себе Билле, когда ей приснился кошмар, и заботился о том, чтобы Билли ему стал доверять. А еще он был тем самым Митчем, который переживал за меня, когда мою квартиру разнесли в пух и прах, да, именно так, как сказала Латанья, как будто я была самым прекрасным хрусталем во всем мире, и он был готов надрать задницу любому, кто посмел бы меня обидеть. И наконец, он был тем самым Митчем, который сотворил сотню вещей для женщины и двух детей, которых едва знал, только потому, что был хорошим парнем, очень хорошим парнем.
Ладно, может это и было отчасти потому, чтобы залезть мне в трусики, но все, что он сделал, это было слишком много и слишком сильно.
Он был просто хорошим, милым парнем.
Но кем он не был, так это парнем с шилом в заднице.
Поэтому, когда я почувствовала, как мое тело замерло с головы до ног, я также почувствовала, как мои губы зашевелились, сердито прошептав:
— Не говори так о Митче.
— Не учи свою тетю, как ей надо разговаривать, — резко бросила тетя Луламэй и посмотрела на мать. — Всегда высокомерная и зазнавшаяся, всегда…
Я прервала ее, все еще шепча, но на этот раз с шипением, придавая словам опасное шипение:
— Никогда так не выражайся о Митче.
— Ох-ох, — пробормотала Латанья у меня за спиной.
— Мара, милая… — начала Роберта.
Но мама проигнорировала их и наклонилась ко мне.
— Не учи свою тетю, как ей надо разговаривать.
Я наклонилась к ней.
— Я не видела тебя тринадцать лет. Тринадцать лет. Это первый раз, когда я вижу тебя, ты приходишь ко мне на работу, кричишь, хамишь, требуешь и оскорбляешь моего... моего... — я на секунду растерялась, а потом выпалила: — моего Митча, хорошего парня, ты его вообще не знаешь и не имеешь права оскорблять. Ты даже не поздоровалась. Ты не поинтересовалась, как я себя чувствую. Ты просто..., — я снова потеряла дар речи и закончила: — ты.
— Марабель…, — начала мама, но я покачала головой и подняла руку перед ее лицом. Ее глаза прищурились, но я уже высказала свою точку зрения, она заткнулась.
— Ты всегда такая, нечего скрывать, ты можешь разговаривать со мной так, как всегда разговаривала, обращаться со мной так, как ты всегда обращалась со мной, но не смей, не смей оскорблять Митча, — огрызнулась я.
И тут я услышала, как мистер Пирсон произнес у меня за спиной:
— Мара, дорогая, Митч на телефоне.
Я моргнула и взглянула через правое плечо на Латанью, ухмыляющуюся, как лунатик, и увидела мистера Пирсона, тоже ухмыляющегося и протягивающего мне свой сотовый телефон.