На дальних рубежах
— По мне все косоглазые на одно лицо, но вот этот примелькался, явно славится излишним любопытством, — насмешливо говорил Марпуров. И унтер добродушно бормотал: — Не дергайся, манза, не дергайся, охолонь, — но держал за плечи основательно.
Спешившему к ним в виноватом поклоне старшинке китайцев Марпуров равнодушно бросил:
— С тобой потом побеседую…
Пока унтер, сведя его руки вместе и обхватив их здоровенной лапищей за запястья, другой рукой жестко шарил, обыскивая, сверху вниз по телу, он заметил, как один из парней-китайцев юркнул в густые кусты и заспешил в соседнюю бухту Диомид, где было небольшое китайское поселение и откуда на лодке за час вполне можно было добраться до города. Марпуров тоже заметил карабкающегося по откосу на сопку китайца и удовлетворенно кивнул.
Потом унтер ловко перетянул сложенные его руки ремнем и подтолкнул за деревянную казарму, где их уже дожидалась пролетка с парой коней.
— Дюжий бычок, крепенький, — одобрительно отозвался о нем Марпурову унтер, привязывая свободный конец ремня к подлокотнику пролетки.
— Этот бычок на веревочке, а второй конец на холке у коровушки, вот корову-то и доить будем, — туманно отозвался Марпуров.
Вот тут у него сердце в пятки и ухнуло. Влип-то как! Неужели Марпуров отца шантажировать собирается? О, насколько это ужасно. Он безнадежно оглянулся, но руки были больно стянуты; унтер, охранник сразу видно, опытный, револьверы у них с Марпуровым на поясах внушительные, да и знал Марпуров, небось, на кого охотился.
С час, по трясучей проселочной дороге, сперва вдоль поросшей камышами и осокой медленной речушки, потом на крутую сопку, вниз, по шаткому деревянному мосточку через речку Объяснение, а затем вдоль бухты Золотой Рог — по Пфефферовской госпитальной улочке, мимо флотского экипажа и мельницы Линдгольма добирались они до Мальцевского оврага. А оттуда уже рядышком — подняться вверх на Лазаревскую в Офицерской слободке и по ней до приземистого кирпичного здания крепостной жандармерии, Лазаревская, 9. Всю дорогу сидящий рядом Марпуров молчал, изредка лишь на него поглядывая, и усики пощипывал задумчиво. Его же мысли лихорадочно метались. Что говорить? Как выпутываться? Да и что Марпуров против меня может иметь? Прогулки по городу? Китайскую дабу заношенную? Записей-то у меня с собой никаких нет. А дома рыться, обыскивать, отец не позволит. Консульство экстерриториально… Намекнул, что отца станет шантажировать… Но чем?
Приехали. Марпуров дверь в свой кабинет открыл, указал ему на стул в углу, и сам сел за стол, боком к окну. Два окна в кабинете крепкими решетками были схвачены и в откос близкой сопки смотрели. Унтер потоптался недолго и, повинуясь жесту Марпурова, вышел и загремел кружкой по пустому ведру, со дна воду вычерпывая. Потом, слышно было как подковки гремят, пару шагов сделал и уселся на шаткую скрипучую лавку. Марпуров удобно устроился в кресле, закурил длинную манильскую сигару, помахал рукой, синий дым разгоняя, и неожиданно для него произнес:
— Ждем полчаса, сейчас за тобой должен явиться господин Ватацубаси-старший. Очень уж егозливый ты, студент…
Еще помолчал. Затем спросил:
— Зачем в Анучино, Новокиевское, в Святую Ольгу ездил?
Он ответил, в глаза Марпурову честно глядя, как и было уговорено:
— Отцу помогал, отчеты японских купцов и ремесленников собирал и заказы их, что покупатели требуют…
— Врешь ты все… А сейчас отчего заплатанный? Одеть совсем нечего? По военным объектам чего шляешься? На обратный путь зарабатываешь?
— Одеться есть во что, а деньги нужны, это да. У отца просить надоело. А работу ищу, где придется, и у военных тоже…
— А вот мне известно, что ты агент общества Гэнъёся {27} и по Приморью мотаешься, от его членов отчеты собираешь….
— Я впервые слышу об этом обществе, — твердо возразил он.
— Сейчас же после твоего отъезда из Анучино на стрельбище был задержан приказчик Отиро, гильзы от новой винтовки ползал искал, а в карманах найдены из мишеней выковырянные пули и бумажка с иероглифами. Интересен перевод, — Марпуров вынул из ящика стола лист бумаги и прочитал: — «Клянусь богиней Солнца Аматерасу, нашим священным императором, который является высшим священнослужителем Великого Храма Исэ, моими предками, священной горой Фудзияма, всеми реками и морями, всеми штормами и наводнениями, что с настоящей минуты я посвящаю себя службе императору и моей родине и не ищу в этом личной выгоды, кроме того блаженства, которое ожидает меня на небесах. Я торжественно клянусь, что никогда не разглашу ни одному живому человеку того, чему общество научит меня или покажет мне, того, что я узнаю или обнаружу в любом месте, куда я буду послан или где окажусь. Исключение из этого будут составлять мои начальники, которым я обязан беспрекословно повиноваться даже тогда, когда они прикажут мне убить себя. Если я нарушу эту клятву, пусть откажутся от меня мои предки, и пусть я буду вечно гореть в аду».
Он съежился, испарина мелким бисером на лбу выступила.
— Я ничего не знаю об этом.
— Так ты, говорят, студент Токийского университета?
— Студент…
— Какого хоть факультета?
— Историко-филологического…
— Со шпионским уклоном?
— Ворона ворону за глаз не укусит, — эту фразу уже произносил запыхавшийся отец, войдя без стука и кладя на край стола пухлый конверт. — Скучно мальчику целыми днями дома сидеть, вот он и гуляет. Опять же с сокровенными глубинами подлинно народного фольклора знакомится…
Он заметил страх и бешенство в глазах жандармского ротмистра, но, на из озорства искаженную, хорошо знавшим русский язык отцом пословицу тот ответил с деланным безразличием:
— Да, и посоветуйте ему не быть столь безграничным в своей любознательности: за русским фольклором не стоит забираться в такие дебри, как Анучино, или, скажем, Посьет. У вас базар рядом, или причал Добровольного флота.
Смахнул конверт в ящик стола, крикнул унтера и велел проводить до крыльца господина Ватацубаси с сыном. — Представителей дружественной косорылой державы, империи хризантем и проституток, — на прощанье хоть чем-то отомстил он.
А дома отец жестко выговорил сыну за позорный провал, велел немедленно уезжать в Японию и тотчас заказал билет на первый же пароход.
— Не вздумай там рассказать, что побывал в жандармерии. Неудачников не любят, будут относиться с пренебрежением, ничего не станут доверять. Твои записи я прочел, кое-что добавлю, самое ценное, конечно. О сыне заботиться надо…
***В Майдзуру командор Тодаси Одзу бегло просмотрел его записи, для чего-то отчеркнул синим карандашом фамилию командира расквартированного в Новокиевском урочище 9-го Восточносибирского стрелкового батальона полковника Стесселя и по-настоящему заинтересовался лишь информацией, которую предоставил ему отец при прощании в каюте японского парохода.
— Аппарэ — Великолепно, браво! — не удержался он от восклицания. — Твой отец, — сразу определил он подлинного хозяина добытой информации, — истинный тёдзин!
И принялся читать.
— «По мнению командования Приамурского военного округа и по разработанному штабом округа плану, в случае войны японская армия будет преследовать цель вторжения в пределы России в Южно-Уссурийском крае. Это вторжение может произойти либо морским путем при помощи десанта в Южно-Уссурийский край, либо сухопутным путем из Южной Маньчжурии на Гирин и далее в русские пределы. Вторжение морским путем возможно только при господстве Японии на море, то есть при ее союзе с одной из западноевропейских держав. Сейчас такое вторжение для японской армии немыслимо: состоявшееся соглашение между Россией, Германией и Францией давало этому союзу громадный перевес в морских силах, а единственно возможная для Японии союзница Англия уклонилась от участия в проходивших тогда переговорах. Вторжение по сухому пути облегчается для Японии тем, что ее почти восьмидесятитысячная армия и без того, после войны с Китаем, расположена на линии Ньючжуань — Хайчен в Южной Маньчжурии. Ввиду возможности для японцев оперировать только по сухому пути и потому, что при этом условии кратчайший путь в русские пределы из района, где сосредоточена главная часть японской армии, идет через Гирин, решено все мобилизуемые части Приамурского военного округа двинуть к Гирину. Образовать для предстоящих действий, по усмотрению командующего войсками округа генерала Духовского, полевые действующие отряды со штабами, управлениями, необходимыми на первое время парками, транспортами и санитарными учреждениями, составить соображения и подготовить средства для производства всеми свободными силами округа движения к Гирину, как сухопутно, так и водой, по Амуру и Сунгари, выяснив все потребности для этого движения и подготовив его настолько, чтобы движение начато было немедленно по получении приказа. Военное движение в Китай необходимо исполнять при дружественном его соглашении, а при известных обстоятельствах — и самостоятельному нашему решению; во всяком случае, необходимо будет установить и всячески поддерживать дружеские отношения с местными властями, которые могут впоследствии доставлять нашим войскам продовольствие, перевязочные средства и топливо. Первой целью экспедиции должно быть занятие нами Гирина, как важнейшего города Северной Маньчжурии, узла сухопутных дорог, конечного пункта водного пути по Сунгари и будущего опорного пункта нашего для дальнейшего движения. Наступление к Гирину может быть исполнено как со стороны Южно-Уссурийского края, так и от среднего Амура и из Забайкалья. Для обороны морского побережья Южно-Уссурийского края оставляются два стрелковых батальона, горная полубатарея и Уссурийская казачья сотня. Для обороны Владивостока — пять линейных батальонов, три роты крепостной артиллерии с восемью горными орудиями, минная рота и Уссурийская казачья сотня. Для обороны устья Амура в Николаевском отряде — один линейный батальон, крепостная артиллерийская команда и четыре горных орудия. Оборону устья Амура сосредоточить вблизи мыса Чныррах, а оборону Сахалина предоставить его собственным силам, то есть местным командам, поселенцам и каторжанам. Оборона острова от вражеского десанта возлагается главным образом на Тихоокеанскую эскадру.