Собрание сочинений в 12 т. Т. 10
- В двух милях отсюда.
- В другой деревне?
- Нет… в городе.
- Большом городе?
- Безусловно.
- Позвольте, - вмешивается Пэншина, - нам же сказали, что до Сан-Диего нет ни одного города…
- Это ошибка… мне непонятная.
- Ошибка? - повторяет Фрасколен.
- Да, господа, и если вы отправитесь вместе со мной, я обещаю вам прием, достойный таких артистов, как вы.
- Я думаю, мы примем это предложение… - говорит Ивернес.
- Разделяю твое мнение, - присоединяется Пэншина.
- Постойте, постойте! - восклицает Себастьен Цорн. - Дайте высказаться руководителю ансамбля!
- Что изволите сказать?… - спрашивает американец.
- Нас ожидают в Сан-Диего, - отвечает Фрасколен.
- В Сан-Диего, - добавляет виолончелист, - куда мы приглашены на несколько музыкальных утренников. Первый из них должен состояться послезавтра в воскресенье…
- А! - отвечает неизвестный тоном, в котором сквозит изрядная досада. - Но это несущественно, господа, - продолжает он, - за один день вы сможете осмотреть город, который того стоит, и я обязуюсь доставить вас на ближайшую станцию так, чтобы в воскресенье вы были в Сан-Диего.
Что и говорить, предложение соблазнительное и сделано как раз кстати. Квартет теперь может рассчитывать на хорошую комнату в хорошем отеле, не говоря уже о внимании, которое гарантирует им любезный незнакомец.
- Вы согласны, господа?…
- Согласны, - отвечает Себастьен Цорн, ибо голод и усталость располагают отнестись к подобному приглашению благосклонно.
- Тогда решено, - говорит американец, - отправимся сейчас же, и за двадцать минут мы доедем. Я уверен, что в конце концов вы меня поблагодарите!
А между тем обитатели поселка, выказав приветственными криками свое одобрение кошачьему концерту, снова позакрывали окна. Свет повсюду погас, и поселок Фрескаль опять погрузился в глубокий сон.
Четверо артистов вслед за американцем подходят к его экипажу, укладывают свои инструменты и размещаются на заднем сидении, а на переднее рядом с механиком усаживается их любезный проводник. Механик нажимает на какой-то рычаг, электрические аккумуляторы начинают работать, экипаж трогается с места, и вот они уже мчатся в западном направлении.
Еще через четверть часа впереди появляется широкое светлое зарево, похожее на сияние ослепительно ярких лунных лучей. Это город, о существовании которого наши парижане даже не подозревали.
Экипаж останавливается, и Фрасколен говорит:
- Наконец-то мы на побережье.
- Нет… это не побережье, - отвечает американец, - тут нам придется переправиться через проток…
- А на чем?… - спрашивает Пэншина.
- На пароме, где установят наш экипаж.
Действительно, тут же стоит один из механических
паромов, которые так распространены в Соединенных Штатах, и на него принимают экипаж вместе с пассажирами. Повидимому, паром движется посредством электричества, ибо дыма не видно; минуты через две паром уже пересек неширокое водное пространство и причалил к пристани в глубине какого-то большого порта.
Экипаж продолжает свой бег по дорогам, обсаженным деревьями, и попадает в парк, над которым высоко повешенные фонари изливают яркий свет.
В решетке парка открываются ворота, ведущие на широкую и длинную улицу, вымощенную гулкими плитами. Через пять минут артисты выходят у подъезда комфортабельного отеля, где по одному слову американца их встречают с многообещающей предупредительностью. Их ведут к роскошно сервированному столу, и, как и следовало ожидать, они ужинают с большим аппетитом. После ужина метрдотель приводит их в просторную комнату, освещенную электрическими лампами белого накала, которые благодаря специально приспособленным выключателям можно превратить в чуть светящие ночники. И, отложив на завтра заботу о разъяснении всех этих чудес, они, наконец, засыпают в четырех кроватях, поставленных в четырех углах комнаты, и вскоре начинают похрапывать с такой же удивительной сыгранностью, какой вообще славится этот Концертный квартет.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Словоохотливый чичероне
Наутро, уже в семь часов, в их общей комнате раздаются сперва громкие звуки, отлично подражающие утренней зоре горниста, играющего побудку в казарме, а затем команда, которую играет Пэншина:
- Живо!… Гоп!… На ноги!… Раз-два!
Ивернес, самый ленивый из членов квартета, предпочел бы вылезти из-под теплых одеял только в три или даже в четыре счета. Но ему приходится последовать примеру товарищей и из горизонтального положения перейти в вертикальное.
- Нам нельзя терять ни минуты… ни единой! - заявляет «Его высочество».
- Да, - говорит Себастьен Цорн, - ведь завтра нам надо быть в Сан-Диего.
- Ну что ж! - отвечает Ивернес. - Город этого любезного американца мы осмотрим в полдня.
- Но меня удивляет, - добавил Фрасколен, - что поблизости от Фрескаля расположен большой город!… Почему же наш кучер даже не упомянул о нем?…
- Важно в нем находиться, мой добрый старый скрипичный ключ, - говорит Пэншина, - а мы в нем как раз и находимся.
Из двух больших окон в комнату льются потоки дневного света, и на целую милю вдаль виднеется улица, окаймленная двумя рядами деревьев.
Четверо друзей совершают свой туалет в комфортабельной ванной комнате, оборудованной всеми современными усовершенствованиями: тут и снабженные градусниками краны с горячей и холодной водой, механически опоражнивающиеся умывальные тазы, электрические нагреватели для ванны, для щипцов, пульверизаторы с эссенциями и духами, электрические вентиляторы, механические щетки - к одним просто подставляют голову, к другим достаточно приложить одежду или сапоги, чтобы отлично вычистить их и навести глянец. В комнате имеются, конечно, часы; повсюду вспыхивают электрические лампочки, стоит только протянуть руку - и многочисленные кнопки звонков и телефон дают возможность немедленно связаться с любой из служб отеля.
Впрочем, Себастьен Цорн и его товарищи могут сноситься не только с отелем, но и с различными кварталами города и, может быть, - как полагает Пэншина, - даже с любым городом Соединенных Штатов Америки.
- Или даже обоих полушарий, - добавляет Ивернес.
А пока они поджидают подходящего случая для подобного опыта, в семь сорок семь им передают телефонограмму на английском языке:
«Калистус Мэнбар желает доброго утра уважаемым членам Концертного квартета и просит их, как только они будут готовы, спуститься в столовую «Эксцельсиор-Отеля», где им будет подан первый завтрак».
- «Эксцельсиор-Отель»! - произносит Ивернес. - У этого караван-сарая роскошное название.
- Калистус Мэнбар - это наш любезный американец, - замечает Пэншина, - и имя у него тоже весьма звучное.
- Друзья мои, - восклицает виолончелист, чей желудок так же был склонен командовать, как и сам его обладатель, - раз уж завтрак подан, пойдем завтракать, а затем…
- А затем… прогуляемся по городу, - добавляет Фрасколен. - Но что это за город?
Так как наши парижане уже совсем, или почти совсем, готовы, Пэншина отвечает по телефону, что через пять минут они явятся по приглашению мистера Калистуса Мэнбара.
И вот, покончив с туалетом, они направляются к лифту, который спускает их в просторный холл. В глубине широко раскрыта дверь столовой - обширного зала, сверкающего позолотой.
- Я весь в вашем распоряжении, господа!
Эту фразу из шести слов произносит вчерашний знакомец. Он из тех людей, которых как будто знаешь уже давно, как говорится - «целую вечность».
Калистусу Мэнбару лет пятьдесят - шестьдесят, но он выглядит сорокапятилетним. Рост у него выше среднего, живот слегка выдается; руки и ноги крепкие и сильные; походка твердая; он полон сил и пышет здоровьем, если позволено так выразиться.
Себастьен Цорн и его друзья неоднократно встречали людей этого типа, а в Соединенных Штатах - весьма часто. Голова у Калистуса Мэнбара огромная, круглая, покрытая еще не поседевшими светлыми и вьющимися волосами, которые разлетаются в разные стороны, как листва, колеблемая ветром; лицо румяное, желтоватое; довольно длинная борода разделена на две заостряющиеся на концах пряди; верхняя губа выбрита, уголки рта слегка приподняты, губы сложены в улыбку, чаще всего - насмешливую; зубы сверкают белизною слоновой кости; толстый нос с раздувающимися ноздрями плотно врос в переносье, над которым - две вертикальные складки; на носу пенсне на серебряной цепочке, тонкой и гибкой, как шелковая нить. За стеклами пенсне сверкают живые глаза с зеленоватой радужной оболочкой и горящими зрачками. Эту голову соединяет с плечами бычья шея. Туловище прочно укреплено на мясистых бедрах, ноги прямые, а ступни несколько вывернуты.