Пепел и пыль (СИ)

— А что насчёт Аси и Богдана?
Аполлинария знает Асю, а потому я могу рассуждать об этом, не боясь оказаться раскрытой. При упоминании друзей, Рис заметно напрягается.
— Они — твоя семья, — напоминаю я.
— Только оба с лёгкостью про это забыли, когда это стало невыгодно семейной репутации, — мрачно отвечает Рис. Затем вздрагивает, и лёгкая расслабленность возвращается снова. Он подходит ко мне, отодвигая мешающий на пути табурет, и приседает на корточки. Теперь я смотрю на него сверху вниз, и этот жест мне трудно расценивать не иначе как его позволение взглянуть на настоящего Христофа — мальчишку, который хотел стать спасителем, но которому, по итогу дня, самому нужно было спасение.
Рис берёт мою свободную ладонь и зажимает в своей.
— Хочу, чтобы ты привела Розу на бал, — произносит он на выдохе. — Познакомлюсь с ней на несколько лет раньше. Не думаю, что для тех, кто был создан друг для друга, это такой уж большой срок.
— Так что ты задумал, Рис? — спрашиваю я, игнорируя (хоть и запоминая) его просьбу.
И в полумраке одинокой свечи, в тишине, прерываемой лишь нашим дыханием, мой вопрос звучит не иначе, как звук выстрела.
* * *
В обед мы занимаем стол в дальнем углу столовой. Здесь они квадратные и маленькие, а потому за одним, что нам только на пользу, могут уместиться не больше четырёх людей одновременно.
Нам лишние уши как раз не нужны.
Я успеваю страшно проголодаться. После ночного разговора с Христофом на завтрак мне не удалось впихнуть в себя даже чай, а потому на обед я решаю нагнать все недополученные калории посредством супа, двойной порции мясной подливы с картошкой и парой свежих пирожков, в один из которых я, едва мы рассаживаемся, жадно впиваюсь зубами.
— Понять не могу, чего на нас все так таращатся? — спрашивает Бен, ёрзая на стуле, как на иголках.
Дожёвывая, быстро оборачиваюсь через плечо. И правда: взгляды многих устремлены в нашу сторону. В некоторых из них я отчётливо улавливаю неприкрытый интерес.
— У меня что-то на лице? — не унимается Бен, словно кроме его персоны внимание за нашим столом никто не может привлечь априори.
Он проводит рукой по щекам и лбу в попытках стереть несуществующую грязь.
— Ничего, помимо привычной тупости, — бросаю я.
Заканчиваю с пирожком, приступаю к супу.
— Ни капельки не смешно, — уверяет меня Бен.
Теперь он старательно пытается разглядеть в ложке своё отражение.
— Я знаю, в чём дело, — произносит Нина. Наклоняется ближе к столу и указывает большим пальцем на себя. — Я села с вами.
Растеряно гляжу на Нину в ожидании продолжения. Не понимаю, как этот факт мог смутить окружающих?
— Я инструктор, — напоминает Нина. — И я села со своими учениками, один из которых, к тому же, ещё и хранитель.
Ложка едва не падает в тарелку, когда до меня доходит смысл сказанных слов.
— Уже поздно вставать и в панике разбегаться по сторонам, — произносит Бен. Спокойно, в отличие от меня. Но по глазам вижу — он знает, чего такой мелкий прокол может нам стоить.
— И всё же ситуацию надо исправлять, — шепчу я.
Бен кивает. Он не успевает сообразить, как первой это делает Нина. Хватает книгу, которую Бен притащил с собой и разместил у себя на коленях, потому что на столе из-за тарелок нет места, раскрывает её на первой попавшейся странице и, максимально расталкивая посуду в стороны, кладёт её перед нами.
— Разговаривайте, — говорит она, понижая голос. При этом зачем-то водит пальцем по книге, отчего складывается ощущение, что она что-то нам объясняет. — Но делайте вид, что это больше похоже на лекцию, чем на дружескую беседу.
Мы с Беном синхронно киваем.
— Только, на всякий случай, — Бен тычет в одну из картинок на странице, изображающей какую-то химическую реакцию. — Не думаю, что толстолобый инструктор защитников смыслит что-то в органической химии.
— Никто не будет разглядывать заголовки, — фыркает Нина. — Зато есть вероятность, что не возникнет ненужных нам вопросов.
Ладно, это может сработать. Главное, впредь не делать таких глупых ошибок.
 
— Мне, кстати, на самом деле нужно поговорить с вами о кое-чём серьёзном, — начинаю я.
Всё утро и часть дня я раздумывала, как правильно подойти к этому разговору. Ребята наверняка предполагали, что, рано или поздно, ко мне за помощью придёт Рис, и с этой частью у меня проблем не было. Но я заранее знаю, как отреагируют Нина с Беном, когда узнают самое главное — я согласилась это сделать.
Ребята молча ждут продолжения, и когда я уже почти собираюсь с мыслями, меня перебивает Нина, которая вдруг принимается громко дышать ртом.
— Ты чего? — обеспокоенно спрашивает Бен.
Она мотает головой, накрывает рот ладонью. Её глаза начинают слезиться. Теперь приходит и моя очередь волноваться:
— Нин? Всё нормально?
— Да, — отвечает она, шепелявя. Отрывает взгляд от тарелки на меня и улыбается. — Просто язык обожгла. Суп горячий.
Я качаю головой, мол, есть такое дело. Но совершенно не ожидаю следующей реакции Нины: она начинает хохотать.
— Эй, — Бен пытается её одёрнуть, чтобы она не привлекала ещё больше внимание.
— Ты точно в порядке? — ещё раз переспрашиваю я.
— Предыдущие два дня я на автомате выбирала себе всё холодное или ждала, пока еда остынет, а сегодня что-то подзабыла, кажется, впервые в жизни. И Боже, я уже думала, что навсегда забыла, каково это — чувствовать приятное обжигающее тепло в горле.
Несколько мгновений я тупо смотрю на Нину, пытаясь найти смысл в её словах. А потом сама вспоминаю:
— Горячее, — хмыкаю. — Точно.
После отравления соком ягод из другого мира, у Нины в качестве побочного эффекта (или платы за то, что, несмотря на тяжесть поражения, она жива?) остался крайне чувствительный пищевод, раздражающийся от любого напитка или еды, чья температура превышала «чуть тёплую». Поэтому я ни разу не видела, чтобы Нина держала в руках кружку с дымящимся чаем или дула на вилку с наколотым на неё мясом. Всё, что она поглощала, по температуре напоминало летние продукты: холодный кофе, холодный суп, холодные макароны.
Но сейчас она в теле Никиты, у которого нет никаких проблем с только что сваренным киселём или свежей выпечкой, чей ягодный наполнитель по температуре чуть уступает раскалённой лаве. Поэтому Нина поспешно, ложку за ложкой, уплетает суп, а я не могу сдержать улыбку: никогда ещё не видела, чтобы с таким удовольствием позволяли горячему бульону обжигать губы и горло.
— Ты о чём-то поговорить хотела, — напоминает Бен.
Какая-то часть меня надеялась, что они не вспомнят.
— Да, — подтверждаю я. — О Рисе.
— О рисе? — переспрашивает Бен. Кивает мне на тарелку. — Сегодня картошка.
Я выпячиваю челюсть, показывая, что мне сейчас не до шуток. Бен подавляет смешок, скрывая его за коротким кашлем.
— Расслабься, Романова, — говорит он. — Я всего лишь пытаюсь разрядить обстановку.
— Спасибо, не надо. Мы её уже разрядили, когда уселись вместе. А у меня серьёзный и очень важный разговор.
— Что такого важного может быть, что не даст мне спокойно, в тишине насладиться сим прекрасным обедом?
— Христоф приходил ко мне ночью, принёс мазь для плеча, — кстати, спасибо, что поинтересовались, как я себя чувствую, — и честно признался обо всём, что у него произошло: начиная со всех концов, и с прошлого, и с будущего, в любой из плоскостей.
Когда моё откровение не вызывает реакции, на которую по уровню бурности я надеялась, добавляю:
— Но вообще-то он пришёл, потому что я ему дорога, и он не хочет мне вредить. А то он собирается делать это со всеми и, поверьте мне, в этом случае небольшая заварушка в церкви покажется вам детским утренником. Так что ты, Бен, можешь продолжать смеяться, вот только меня его праведный гнев никак не коснётся, в отличие от вас.
То ли моя дерзость, то ли моя уверенность, то ли всё вместе, но действует не иначе как волшебным образом — Бен серьёзнеет, перестаёт паясничать и вместо этого обращает на меня мрачный взгляд. Нина перестаёт жевать.