Японская фантастическая проза

— Спи...— сказала девочка, вытирая слезы прохладным и нежным пальцем.— Тебе надо много спать...
— Да, буду спать...— кротко, как ребенок, сказал Онодэра.— Но мне жарко... Все тело жжет. А ты кто?
— Забыл? — Она грустно улыбнулась.— Я же твоя жена...
«Жена? — подумал Онодэра, вновь ощущая нестерпимый жар. Странно... Какая-то ошибка. Моя жена... ведь погибла... Жена, ладно уж...»
— Не можешь заснуть?
— Расскажи мне что-нибудь,— просительно произнес Онодэра.— Да, расскажи... Лучше сказку, чем песню... я всегда... давно еще засыпал под сказку...
— Рассказать...— Она озабоченно склонила голову.— Что же рассказать?
— Все равно... можно и печальное что-нибудь...
— Даже не знаю...— сказала девочка, ложась с ним рядом, но стараясь не касаться его забинтованного тела.— Вот моя бабушка... Она была родом с острова Ха-тидзё, с островов Идзу... Она вышла замуж и приехала в Токио. Но моя родина с материнской стороны на острове Хатидзё. Бабушка была большой мастерицей — ткачихой, знаешь хатидзёские ткани? Так вот, она убежала из дому с молодым человеком... Но бабушка всю жизнь тосковала по Хатидзё, и когда она умерла, ее прах погребли на Хатидзё. А я, когда была маленькой, несколько раз ездила на Хатидзё, на ее могилу... Не интересно?
— Нет, нет, продолжай...— сказал Онодэра.
— На острове Хатидзё есть одна легенда — «Сказ про Танабу», страшная и печальная история... В стародавние времена случилось на Хатидзё землетрясение, а потом цунами. Все жители погибли... Спаслась только одна женщина, Танаба. Она ухватилась за весло, и ее прибило волной к берегу, прямо к пещере. Это было очень давно, видно, в те времена суда еще не ходили на Хатидзё... И пришлось Танабе жить совсем одной в пещере на вымершем острове... Но эта женщина, Танаба, тогда была беременной. Она все больше полнела и вскоре в муках родила младенца. А младенец был мальчик... Танаба сама привела себя в порядок после родов, дала младенцу грудь и начала его растить. Я думаю, ей стало гораздо тяжелее жить, когда у нее появился ребенок... Но все равно Танаба его вырастила. Мальчик вырос и превратился в прекрасного юношу. Однажды вечером Танаба позвала сына и рассказала ему, как погибли все островитяне и как она осталась совсем одна с ребенком во чреве. Потом она сказала: «Нам с тобой придется сделать так, чтобы на этом острове вновь были люди. Ты подаришь мне ребенка, и я тебе рожу сестру, потом ты на ней женишься и народишь детей...» И она родила девочку... А сын ее женился на сестре, и их потомки размножились... Говорят, они и есть нынешние островитяне...
Пылая в лихорадке, Онодэра раскручивал клубок воспоминаний. Танаба... Остров Хатидзё... Острова Бонин... Холодное, мрачное морское дно...
— Какая страшная история, правда? Когда я ее в первый раз услышала, маленькой еще, мне стало очень грустно. Могила Танабы и сейчас... Нет, совсем еще недавно ее могила была на Хатидзё, у обочины дороги... Это груда крупной гальки с побережья острова, вся заросшая мхом. Кажется, никакой надписи нет. Маленькая такая могилка... И солнце играет на гальке... И ничего страшного нет, и посидеть у этой могилы даже приятно... Но там, в глубине... грустное, грустное... и страшное...
Девочка вздохнула, склонила голову.
— Знаешь, я ведь в детстве еще слышала эту легенду и давно ее не вспоминала. А теперь, после этого, вдруг вспомнила. С тех пор только и думаю про Танабу... Поразительная женщина... Но сейчас она словно дает мне новые силы. Ведь во мне тоже течет кровь островитян, пусть даже все погибнут, и я останусь одна, я все равно буду жить. Рожу ребенка, безразлично от кого, и выращу его. А если этот ребенок будет мальчиком, а муж мой куда-нибудь исчезнет, рожу от мальчика ребенка...
Онодэра тихо дышал во сне. Девочка осторожно, чтобы не разбудить его, спустилась на пол с качающегося спального места. Онодэра вдруг открыл глаза.
— Качка...
— Да? — испуганно оглянулась девочка.— Болит?
— Ага... Мы сейчас пересекаем Куросио южнее мыса Носима. Вот и качка...— невнятно сказал Онодэра.— Да, до Гавайев еще долго... Гавайи, потом Таити...
 
— Да,— сказала девочка дрогнувшим от слез голосом.— Ты уж потерпи и постарайся уснуть...
На некоторое время Онодэра затих, но потом вдруг совсем ясным голосом спросил:
— Япония затонула?
— Не знаю...
— Посмотри в иллюминатор. Еще должно быть видно.
Девочка неохотно подошла к окну.
— Видно Японию?
— Нет...
— Неужели уже затонула?.. Даже дыма не видно?
— Ничего не видно...
Вскоре Онодэра мучительно задышал во сне.
Девушка — это была Масуко — забинтованной культей правой кисти вытерла слезы.
Поезд стремительно несся на запад по холодным, скованным ранним морозом просторам Сибири. За окном была глухая, беззвездная ночь.
  
КОБО АБЭ
 
Совсем как человек [11] 
   
 1
 
Этот странный человек появился у меня в один ясный майский день — вошел степенно, словно агент по продаже швейных машин.
Помнится, в тот день с запада дул легкий ветерок. Западный ветер дул с моря, и небо было необычайно чистое. Все дома разом распахнули настежь свои постоянно запертые окна и обнажились, словно торопясь поскорее смыть с себя смоговую грязь. К несчастью, я не могу сказать, чтобы мое душевное состояние было таким же безоблачным, как небо. У меня в комнате все обстояло иначе. Она задыхалась в клубах табачного дыма, однако окна были закрыты и наглухо завешены шторами, и освещала ее только настольная лампа.
Чего может ожидать торговый агент, рискнувший пробраться в столь мрачное логово?.. При обычных обстоятельствах это все равно, что наступить на хвост спящему тигру. Клиент воспользуется случаем сорвать на бедняге свою злость, и тому придется удирать сломя голову под градом отборных оскорблений. Ведь у торговых агентов нет при себе ничего, кроме самого мирного на свете оружия: трех вершков хорошо подвешенного языка.
Но этот человек не был торговым агентом. Не знаю, возможно, у него и вправду не было при себе никакого оружия, кроме языка. Но ведь все зависит от того, как таким оружием пользоваться. Ведь я по природе своей из тех, кто тонет в стакане воды. Тем более что в тогдашнем моем состоянии я был решительно не способен изображать из себя тигра. Если и было во мне что-то тигриное, то разве пожелтевшее от треволнений лицо да еще полосатая пижама, которую я по неряшливости забыл снять. И сроду не имел я хвоста, наступив на который можно было бы исторгнуть у меня брань и угрозы.
Что и говорить! На душе у меня кошки скребли. Я сидел и с трепетом ждал. Сощурившись, втянув голову в плечи, я ждал появления злого вестника и свершения несчастного события. Я был раздавлен, справиться со мною в таком состоянии ничего не стоило с помощью даже одного вершка языка. И диковинный посетитель с успехом воспользовался моей слабостью.
И ведь как поразительно все совпало! Умышленно? Случайно? Нет, конечно же, так было задумано. Едва по радио закончили в третий раз передавать экстренное сообщение о мягкой посадке ракеты на поверхность Марса, как в прихожей раздался звонок, и мое сердце, которое исходило кровью, разом вспыхнуло и обуглилось, как птенец в пламени пожара.
Я слушал, затаив дыхание. Шум раздвигаемой фусума в гостиной... Шаги жены по коридору... Какие-то они зябкие, словно она вылезла из холодильника... Затем негромкие голоса... Она возвратилась, без стука скользнула ко мне в комнату и с упреком проговорила, уставившись на меня:
— Там тебя хотят видеть, что-то насчет марсиан...
Что же будет дальше? Вот сейчас я пишу. Но на что мне можно рассчитывать? Во-первых, я даже представить себе не могу, каким образом эти записки попадут к вам в руки. А если и попадут, вы сочтете их бредом сумасшедшего. Сочтете, это уж точно. А если вы паче чаяния один из них? Тогда, наверное, вы уже смеетесь над бедным шутом... Ну что ж, мне придется по-прежнему терпеть эту бессмысленную муку. Так я расплачиваюсь за свою извечную мягкотелость. Но враг вы мне или союзник — у меня нет иного выхода, и я покидаю убежище самоутешения, чтобы смело взглянуть в лицо судьбе.