Наземные броненосцы (ЛП)

Вслед за его мыслями, как будто бы нарочно от траншей появился отряд; солдаты шли мимо корреспондента в колеблющемся свете путеводного фонаря.
В красном свете мелькали лица; одно, на мгновение, высветилось в анфас — обычный в рядах обороняющихся облик солдата: нос картошкой, пухлые губы, светло-серые, недоверчиво-хитрые глаза; заломленная на сторону широкополая шляпа с фазаньим пером — эдакий деревенский Дон-Хуан; тёмно-коричневая кожа, крепкое тело, широкий шаг неутомимого пешехода, рука привычно держит винтовку.
Корреспондент ответил на приветствие и двинулся прочь.
— Деревенщина, — шептал он, — хитрая, примитивная деревенщина. И, всё-же, они собираются побить город в военной игре!
В красном зареве между ближайшими палатками началось пение — сначала один, затем полдюжины громких, нестройных, душевных голосов затянули немудрёную и чрезвычайно сентиментальную патриотическую песню.
— Снаряд вам на голову! — злобно пробормотал корреспондент.
  
§ 2
 
Сражение началось в секторе после названном «Хэкбонс Хат» — плоская, широкая полоса нейтральной земли не предоставляла укрытия и ящерице; встревоженные люди, спросонок наводнившие траншеи сочли атаку лишним доказательством пресловутой, многажды перетолкованной неопытности врага. Поначалу корреспондент не поверил своим ушам и готов был поклясться, что и он, и сосед по палатке — поднятый среди ночи военный художник пытался обуться при свете зажатого в руке фонарика — оказались жертвами общего помрачения умов. Репортёр сунул голову в ведро с ледяной водой и принялся утираться полотенцем; рассудок, наконец, вернулся к нему. Он прислушался.
— Ну и ну! На этот раз не панический огонь! Грохочет словно десять тысяч телег на железном мосту!
Затем в нарастающем шуме появились новые звуки.
— Пулемёты!
Затем:
— Орудия!
Рисовальщик в одном ботинке посмотрел на часы, затем снова и недоверчиво глянул на циферблат:
— Полтора часа до рассвета. В конце-концов, вы верно угадали метод их атаки.
Корреспондент привычно проверил, есть ли в карманах запас шоколада и вышел из палатки. Несколько минут он стоял, привыкая к ночной темноте. «Хоть глаз выколи!» Глаза, наконец, различили лоскут чёрного неба между контурами соседних тентов. Художник вылез следом и немедленно упал, споткнувшись о растяжку. Время подошло к половине третьего — самое тёмное время суток; по сплошному, чёрному шёлку неба метались лучи вражеских прожекторов, непрестанная беготня сполохов. «Пытаются ослепить наших стрелков» — сказал военный корреспондент, дождался художника и двинулся к линии в тревожной торопливости.
— Осторожно! Окоп!
Они остановились.
— Проклятые прожектора! — сказал репортёр.
Лучи света блуждали там и сям, люди собирались в отряды и шли в траншеи. Репортёр и рисовальщик двинулись было за солдатами, но тут глаза баталиста привыкли, наконец, к темноте. «Если это дренажная канава — сказал он — и мы вскарабкаемся по ней, то выйдем прямо на гребень холма». Они двинулись; лучи прожекторов за спиной ощупывали палатки, художник и корреспондент снова и снова натыкались на разбитую землю, блуждали и спотыкались, но, через короткое время оказались у вершины. Что-то загрохотало, как будто в небесах столкнулись два огромных железнодорожных состава; внезапно, подобно пароксизму града, сверху посыпались шрапнельные пули. «Порядок!» — воскликнул журналист. Они, наконец, добрались до гребня и стояли теперь над тёмным миром, среди яростной мешанины света и — главным образом — шумов.
Слева и справа, всё вокруг них грохотало — работали все армейские огневые средства; шум, поначалу показался совершенно беспорядочным и безобразным; затем вспышки огня, проблески света и некоторые предположения позволили оконтурить картину. Корреспондент смотрел и обдумывал: враг, похоже, решился атаковать линию всеми наличными силами и теперь должен был либо победить, либо совершенно погибнуть.
«Смерть на рассвете» — подумал он с привычкою к газетным заголовкам, помолчал и затем — возжелав похвалы — изложил теорию баталисту. «Должно быть, они рассчитывали на внезапность» — добавил он.
 
Стрельба приняла удивительный характер. Корреспондент услышал в адском грохоте ритм. Шум на время утихал — различимо, ощутительно, как будто кто-то брал паузы и испытующе вопрошал: «Остались ли живые?» Тогда мерцающая бахрома винтовочных вспышек рассыпалась, угасала, и из глубины, с отдалённых на две мили позиций приходили гулкие удары тяжёлых вражеских пушек. Затем, вдруг, западнее или восточнее холма начинали винтовки, и буйство вскипало вновь.
Военный корреспондент попытался изобрести какую-нибудь теорию и объяснить странный характер боевых шумов, но размышления оказались вдруг прерваны — он обнаружил, что их местоположение теперь освещёно самым превосходным образом. Репортёр разглядел окрестности: впереди холма чёрные силуэты стрелков спешили к ближайшей траншее. Стало видно, что идёт небольшой дождь. Вдали, между холмом и вражеской линией по чистому полю бежали люди — не свои ли солдаты? — в полном беспорядке. Репортёр увидел, как один из беглецов вздел руки и упал. На границе света и тени блуждающие лучи прожекторов сошлись на чём-то чёрном, блестящем, а за ним, совсем издали на мир взирал холодный белый глаз. «Вить-вить-вить» — засвистело над головами; художник кинулся искать убежища, корреспондент — за ним. Ударила шрапнель — совсем близко, чуть ли ни на расстоянии вытянутой руки; мужчины упали в какую-то выемку и вжались в землю. Потом свет и шум ушли в сторону, и холм остался в тёмной, загадочной ночи.
Корреспондент приподнялся и пролаял проклятие.
— Что за чертовщина валит наших солдат?
— Оно чёрное, — сказал художник, — и похоже на форт. В двух сотнях ярдов от нашей первой линии.
Он поискал сравнений.
— Что-то вроде большого блокгауза или гигантской, перевёрнутой миски.
— И оно двигалось! — воскликнул военный корреспондент.
— Вы вообразили, что движется — иллюзия прожекторных лучей, крадущийся ночной кошмар.
Они выползли на кромку выемки и лежали теперь среди безмерной темноты. Некоторое время ровно ничего не было видно, затем прожекторные лучи с обеих сторон снова сошлись на странном предмете.
Бледный свет открыл нечто вроде огромного, неуклюжего насекомого — жука, размером с броненосный крейсер; оно ползло прямо на первую линию траншей и било огнём через боковые пушечные порты. Пули барабанили по его панцирю словно яростный град по железной крыше.
Видение задержалось на единый миг; затем монстра сокрыла вновь наступившая тьма, и лишь крещендо выстрелов указывало на его движение вперёд, к траншеям.
Мужчины принялись обсуждать увиденное, но залетевшая на холм пуля бросила в лицо художника горсть земли и товарищи решили вернуться под защиту окопов. Они постарались никак не выказать своего присутствия и незаметно вернулись ко второй линии ещё затемно. Рассвет не успел открыть поля боя, в траншеях скопилась толпа оживлённо судачащих в ожидании стрелков. По их мнению, выдумка врага совладала с передовыми пикетами но не была способна на большее. «Днём мы захватим их во множестве» — сказал дородный солдат.
— Их? — спросил корреспондент.
— Говорят, они выстроились в цепь и ползут на нашу линию по всему фронту… Говорят так.
Темнота убывала медленно, видимость устанавливалась постепенно. Лучи прожекторов перестали мести горизонт. Вражеские чудовища — тёмные пятна на тёмном фоне — постепенно приобретали чёткие очертания. Военный корреспондент механически жевал шоколад, не отрывая глаз от обширной панорамы под хмурым небом. По оси батальной картины с интервалом в три сотни ярдов протянулся строй четырнадцати или пятнадцати огромных, неповоротливых призраков и их линия, видимая в перспективе, нисходила к передовым траншеям. Судя по всему, устройства вели огонь по скученным в укрытии солдатам. Они подошли так близко, что артиллерия умолкла. Бой шёл лишь на первой линии траншей.