Пасынок империи (Записки Артура Вальдо-Бронте) (СИ)

Думаю, на нейробиологическом и биохимическом уровне тебе все объяснит Старицын. Пока представь себе, что мораль — операционная система. У кого-то она инсталлирована без ошибок, у кого-то инсталлирована, но слабо, можно действовать в обход нее, у кого-то инсталлирована с ошибками — с багами, у кого-то не инсталлирована вообще.
— А такое бывает?
— Сплошь и рядом. В блоках, начиная с «B», частое явление. На «A» реже, но встречается. Иммануил Кант, которого поражал внутренний моральный закон, просто был хорошо воспитан, и ему повезло с генами. Не всем везет, к сожалению. Есть люди, которые совершенно искренне не понимают, что хорошо, а что плохо. В норме человеку должно быть приятно поступать хорошо, а у него и гормонального подкрепления нет, и не объяснили. Должны были объяснить, где-то лет до двенадцати, но вот ему сорок — и до сих пор Tabula rasa. И систему морали надо инсталлировать с нуля. Делать это умеют, но работа большая. И тут возникает вопрос о справедливости. Представь себе. Украл человек миллион путем финансовых махинаций и попал на «A». Система морали инсталлирована, но есть какой-то баг, который позволил это сделать, либо восьмая заповедь «не воруй» слабенько прописана. Он может вполне искренно раскаиваться: «бес попутал». И приговаривают его к трем месяцам в Психологическом Центре. А другой обокрал десять квартир, но все равно на три копейки. Но никакой морали у него не инсталлировано вообще. Да еще локус контроля экстернальный: не он согрешил — так сложились обстоятельства. А в ПЦ попал, потому что не повезло. И приметы были плохи накануне: кошка черная дорогу перебежала. О раскаянии речь не идет вообще. Не может перестать быть Каином человек, который не понимает, кто такой Каин и чем он от Авеля отличается. И приговаривают его к году на «B». Как так! За миллион три месяца, а за три копейки — год? Несправедливо! У вас преференции для образованного класса. Нет у меня преференций. Но для того, чтобы исправить один баг нужно куда меньше времени, чем для того, чтобы инсталлировать систему.
— А бывает, что у образованного человека система не инсталлирована?
— Редко. Если так — курс будет таким же. Но в этой среде больше распространены баги. Иногда очень неприятные. Например, типичный баг интеллектуала «быдло прав не имеет». Поэтому с «быдлом» позволено все. Японские самураи испытывали на крестьянах остроту мечей, и никто их за это не упрекал. И представляют себя эти господа в самурайской Японии. Причем с равными могут быть вполне моральными людьми. Возиться с этим долго, но все равно меньше, чем с инсталляцией системы с нуля.
— А мой отец… у него была инсталлирована система?
— Еще бы, Артур. Еще бы! Кстати, у Ройтмана есть книга «Жесткая психокоррекция», где случай твоего отца подробно описан. Без имени естественно: «тессианский террорист А.» Но Анри Вальдо уникален, не перепутаешь. Система морали у него была не только инсталлирована, а очень жестко инсталлирована. Особенно в том, что касается прав собственности. Ему можно и сейчас под честное слово дать миллиард гео. И до Центра было можно. Махдийцы давали и ни разу не пожалели. Хотя лучше бы они этого не делали.
— Деньги шли на вооружение повстанцев?
— Естественно. Ройтман восхищается в своей книге тем фактом, что Анри ни копейки в карман не положил. И с остальными нормали морали у него все в порядке, и локус контроля интернальный, как у тебя, но все перечеркивало убеждение, что цель оправдывает средства. И со способностями твоего отца, с его умом, талантом, харизмой это привело к тому, к чему привело. Так что баги надо отлавливать, чем раньше, тем лучше и исправлять обязательно. Даже мелкие, как в твоем случае. Ничего страшного, но исправить надо.
— Я понял, — сказал я. — Я не бегаю.
— Ну, вот и хорошо. Так, Артур, еще один момент. Психокоррекция — безусловно не наказание. Наказывать человека за ошибки в системе морали или даже ее отсутствие, бессмысленно: это не его вина. Хотя в самом процессе психокоррекции много тяжелых моментов. Тяжелых для пациента, что воспринимается как наказание. Но цель совершенно другая. Вовсе не тебя помучить. Просто лекарство горькое и в данном случае другим быть не может. По ряду причин. Но… в книге Ройтмана есть замечательный раздел: «Психокоррекция и справедливость». Я начал говорить на эту тему. Представления о справедливости требуют, чтобы в системе Психологических Центров присутствовали элементы наказания. Я их минимизировал, но не считаю правильным убирать совсем.
 
И не только потому, что народ не поймет. Мы должны подтягивать народ до себя, а не повторять его заблуждения. Но, к сожалению, мы не можем прогнать всех граждан Кратоса через систему Психологических Центров. После Страдина, надо бы, но бюджет не выдержит. А потому у большинства населения локус контроля остается экстернальным. И мораль, если есть, имеет внешний характер: следуй моральным нормам, иначе будет плохо. Например, попадешь в Центр, что очень неприятно. А значит, это и должно быть неприятно. Конечно, тогда человек для нас средство для наставления других, но иного пути пока нет. Тяжелые моменты присутствуют даже в ОПЦ. Артур, ты контрольный браслет воспринимаешь как наказание?
— В какой-то степени.
— Хорошо. Ничего ужаснее не будет. Но у меня большая просьба. Если Старицын говорит: «Нужно сделать вот это». Ты делаешь, приятно тебе или нет. Для других страдаешь. Договорились?
Я кивнул.
— Ну, все, — подытожил император. — Без пятнадцати шесть. Иди за сумкой и вызывай такси. Поужинаешь в Центре.
  
Психологический центр
 
У кабинета Старицына я был на пятнадцать минут раньше времени. Сел на знакомый диван, поставил сумку на пол.
Сердце бешено колотилось. Я успокаивал себя: ну, пара мелких багов, ничего страшного, но исправить надо. Из-за чего вообще мандраж?
Олег Яковлевич появился в конце коридора где-то минут через пять.
— Добрый вечер, Артур.
Я встал навстречу.
— Добрый вечер, Олег Яковлевич. Ничего, что я раньше?
— Ничего.
Подошел к кабинету. Открыл.
— Заходите. Сумку пока поставьте. Садитесь к столу. Как ваши экзамены?
Я сел. За спиной щелкнул дверной замок.
— Экзамены отлично, — сказал я. — Я психокоррекцию сдал.
— О! Ну, у меня еще не было такого подкованного пациента. Теперь будут практические занятия. Руку дайте, пожалуйста. Левую. Ладонью вверх.
Вот так! Вообще без предисловий.
Я подчинился. Он достал из ящика стола свой стандартный набор: короткую булавку с маленьким шариком на конце, упакованную в пластиковый пакетик, резиновые перчатки и дезинфицирующее средство.
— Сейчас может быть немного больно.
Игла вошла в вену.
Я поморщился. Действительно больнее, чем в первый раз.
— Это стационарная антенна, — объяснил он. — Ставим на несколько дней. Руку можно сгибать — никуда не денется. Только не резко. И можно мыться в душе.
— Артур, теперь правую. Также.
— Зачем?
— Совсем безболезненная процедура.
Он достал еще один пластиковый пакетик с маленькой белой капсулой внутри. Вынул капсулу, и я смог прочитать на ней красную надпись очень мелкими буквами: «Артур Вальдо».
Коснулся концом капсулы вены на моей руке. Я действительно ничего не почувствовал, но на месте касания осталась маленькая красная точка. Инъектор!
— Что вы мне ввели?
— Артур, все хорошо, — сказал Старицын. — Берите сумку, пойдемте.
Я вспомнил, что у меня написано первым пунктом в плане психокоррекции, и меня словно обдало холодным душем, стало трудно дышать, похолодели кончики пальцев, и защемило сердце.
 
— Артур не бледнейте, — улыбнулся Олег Яковлевич, — повода нет. Это коррекционный препарат. Ваш, персональный. Вы его не почувствуете. Он медленно действует. Все, что сейчас с вами происходит, — исключительно следствие вашего восприятия. Он так не работает. Успокойтесь.