Подменыш

Сначала мне казалось, что я их просто придумал. Ночные кошмары, галлюцинации, расшалившееся воображение… Но они издевались надо мной, оставляя всюду свои знаки: апельсиновая корка на полу в столовой, открытая бутылка пива на телевизоре, непотушенные окурки в пепельнице… Пропадавшие вещи: мой диплом за победу на городском конкурсе пианистов, фотографии, письма, книги, деньги… Однажды ночью я услышал, как хлопнула дверь холодильника в кухне, спустился на первый этаж и обнаружил на столе кусок надкушенной ветчины… Мебель, которая годами стояла на одном и том же месте, вдруг оказывалась передвинутой… В канун Рождества гостившие у нас дети друзей вдруг закричали, что по крыше скачут олени Санта-Клауса. Они выбежали на улицу, а потом наперебой рассказывали, что видели эльфов, убегавших в лес. В другой раз, услышав, как один из них лезет в щель под воротами, я выскочил из дома и едва не схватил его, но ему удалось ускользнуть. Они становились наглыми и навязчивыми. С этим надо было срочно что-то делать.
  
Глава 34
 
Я собрался узнать все, что только возможно об этом так называемом Генри Дэе. История моей жизни тесно переплетена с историей его жизни, и только узнав все, что случилось с ним за эти годы, я мог понять, чего был лишен. Мои друзья согласились мне помочь, а так как нам все равно приходилось шпионить и подглядывать, это не составило труда. Поскольку мы не применяли своих способностей с той поры, как приключилась неудача с Оскаром Лавом, мысль пошпионить за Генри Дэем пришлась всем по вкусу. В конце концов, он ведь сам был одним из нас.
Смолах, Лусхог и Чевизори проследили однажды за его машиной, когда он поехал не своим обычным маршрутом. Он долго кружил по окрестностям, словно заблудился, а потом остановился и побеседовал с двумя очаровательными старушками, которые играли в куклы перед своим домом. Как только он уехал, Чевизори подошла к ним, чтобы поговорить — она была уверена, что это Киви и Бломма, которых всунули в человеческие тела, — но те сразу опознали в ней фею, стали кидать в нее фруктами, и ей пришлось убежать. Спустя полчаса наши разведчики увидели, как Генри Дэй разговаривает с какой-то дамой. Та пригласила его войти, а когда Генри Дэй вернулся к своей машине и сел в нее, то склонился к рулю, и его плечи тряслись так, словно он рыдал.
— Он выглядел так, будто она высосала из него всю жизненную энергию, — сказал Смолах.
— А по-моему, он боится своего прошлого и мечтает о лучезарном будущем, — добавил Лусхог.
Я спросил их, может ли быть эта старуха моей матерью, но они в один голос сказали, что нет.
Лусхог выпустил кольцо дыма.
— Я скажу вам вот что: к ней он зашел одним человеком, а вышел — другим.
Чевизори подбросила веток в костер.
— Мне кажется, у него раздвоение личности.
— Или он просто получеловек, — добавила Луковка.
— Знаете, кто он? Он — пазл, с одной потерянной частью. — выдохнул дым Лусхог.
— Эту часть можно найти, — сказал Смолах.
— Давайте узнаем, что он делал все эти годы, — предложил я.
— Да что делал?! — усмехнулся Лусхог. — Жил себе не тужил с мамой-папой и с двумя сестрами.
— Наш Шопен выиграл еще кучу призов на всяких там соревнованиях пианистов, — Чевизори вытащила откуда-то маленький сувенирный рояль с памятной надписью. — Вот, стоял у него на столе.
— Я наблюдал за ним на его уроках. Учитель из него никакой, — заявил Смолах.
Мы рассмеялись. Они рассказали мне еще много чего о моей семье, но главного я так и не узнал. Жива моя мать или она присоединилась к моему отцу, лежащему на кладбище? Что с моими сестрами? Есть ли у них дети? Я до сих пор думал о них как о младенцах.
— Я уже говорил, что он нас видел? — спросил Лусхог. — Мы с Чевизори бежали по нашей старой поляне, а он сидел на своем крыльце и смотрел на нас. Не сказал бы, что он выглядел дружелюбно.
— Чего уж там, — скривилась Чевизори, — он выглядел еще хуже, чем когда жил здесь.
— Постарел к тому же.
— И ходит в чужих обносках, — добавил Смолах.
 
А я представил его себе в эту минуту лежащим в постели с любимой женщиной, и тотчас мои мысли унеслись к Крапинке. Я поднялся и пошел спать в свою постылую нору.
Мне приснилось, что я карабкаюсь по бесконечной лестнице. Сердце колотилось как бешеное, а вокруг была бездонная голубая пропасть. Я боялся туда заглянуть и беспомощно цеплялся взглядом за ступеньки перед собой, упирался в них лбом, хватался за них негнущимися пальцами и лез дальше… Наконец я добрался до вершины, но это была всего лишь секундная передышка. Дальше стало еще страшнее: теперь нужно было спускаться. Я задыхался от ужаса и мечтал, чтобы все скорее закончилось. Не могу. Лучше я останусь здесь. Навсегда. Лишь бы не эта жуть. И тут передо мной появилась Крапинка. Она возникла из ниоткуда и висела передо мной в воздухе, улыбаясь.
— Ты же понимаешь, что этого ничего нет, — сказала она мне.
Я понимал только одно: если я ей отвечу или хотя бы моргну, она сразу пропадет. А я полечу вниз.
— Это не так страшно, как кажется.
Она обняла меня, и в ту же секунду мы очутились в безопасности, внизу. Но тут Крапинка закрыла глаза, и я сразу оказался на дне какой-то глубокой ямы. Некоторое время сидел в полной темноте, но потом вверху открылся люк, и в яму заглянул Генри Дэй. Сначала он выглядел как мой отец, а потом стал самим собой. Он что-то кричал и грозил мне кулаком. Потом люк закрылся, и яма начала наполняться водой. Я попытался плыть, но мои руки и ноги оказались связанными. Вода уже достает мне до шеи, до подбородка, до глаз… Не в силах больше сдерживать дыхание, я делаю вдох, и вода наполняет мои легкие.
Я проснулся от удушья. Вылез из норы наружу, под звездное небо. Все остальные нежились в своих берлогах. В кострище еще теплился огонь. Было так тихо, что я слышал дыхание своих товарищей. Я стоял в одиночестве и ждал, что кто-нибудь выйдет из темноты и обнимет меня.
Я вернулся к своей книге, остановившись на месте, где Игель собрался поменяться местами с Оскаром Лавом. Перечитав все, я понял, что там действительно полно несуразностей. Прежде всего, я ошибочно основывался на том, что мои родители все еще живы и скучают по своему единственному сыну. И, конечно же, в первоначальном варианте не было ничего сказано о мошеннике и самозванце, который занял мое место.
Чем больше мы наблюдали за ним, тем понятнее становилось, что перед нами человек, у которого не все гладко. Он постоянно разговаривал сам с собой, и его губы при этом двигались. Раньше у него была парочка друзей, но по мере того, как он впадал в безумие, они сами собой исчезли. Все свое свободное от работы время он проводил запершись в своей так называемой «студии», читая книги, играя на органе или рисуя закорючки на разлинованной бумаге. Он почти не обращал внимания на жену, и она часто сидела в одиночестве, уставившись в пустоту. Их сын, Эдвард, был идеальным объектом для подмены, у него не было друзей, его держали взаперти, не выпускали гулять, большую часть времени он проводил у телевизора.
Однажды, в одну из бессонных звездных ночей, я случайно услышал разговор Беки и Луковки об этом ребенке. Сидя в своем закутке, они, вероятно, думали, что их никто не слышит, но их слова доносились до меня так же отчетливо, как стук колес поезда, шедшего по недавно проложенной железнодорожной ветке.
— Ты думаешь, мы сможем это сделать сами, без них? — спросила Луковка.
— Главное, выбрать подходящий момент. Например, когда его папаша сядет за свой дурацкий орган. Он тогда вообще ничего не слышит.
— Но если ты поменяешься с Эдвардом Дэем, что тогда будет со мной? — жалобно спросила Луковка.
Я кашлянул, предупреждая их о своем присутствии, и полез к ним в нору, притворившись, будто только что проснулся. Они достаточно глупы и смелы, чтобы провернуть это дело. И мне нужно быть начеку, а возможно, и разузнать что-нибудь про их планы.
До сих пор непреложный закон — не общаться с теми, кто покинул племя — соблюдался неукоснительно. Каждый подменыш имел шанс прожить свою собственную жизнь. Но опасность разоблачения превращала их всех в параноиков, они начинали стыдиться того, что жили среди нас, и готовы были пойти на что угодно, лишь бы окружающие не узнали их тайну.