Подменыш

— Под таким дождем?
— Моя сестра, — соврал я. — Я ищу ее. Она такого же роста, как я.
— Нет. Никого не встретила, — женщина присмотрелась ко мне внимательнее. — Тебя как зовут? Где ты живешь?
Я замялся и подумал, что лучше покончить поскорее со всем этим.
— Меня зовут Билли Спек.
— Тебе лучше пойти домой. Она наверняка скоро сама вернется.
Машина тронулась с места и завернула за угол. Я побрел прочь из города, чтобы не попасться на глаза еще кому-нибудь, не такому дружелюбному, как эта женщина.
Дождь лил не переставая, я промок насквозь, но не замечал холода. Низкие тучи закрыли солнце, и ориентироваться было невозможно, так что я пошел вдоль реки, время от времени окликая Крапинку. Я тащился сквозь дождь весь день и весь вечер, и половину ночи, а когда совсем выбился из сил, прилег на пару часов отдохнуть под огромной елью. А потом встал и пошел дальше.
Я постоянно задавал себе одни и те же вопросы, которые буду задавать еще в течение многих лет. Почему она ушла? Почему Крапинка меня бросила? Вряд ли она пошла к людям, как Киви и Бломма. Скорее всего, просто решила остаться одна. Крапинка открыла мне, как меня зовут, но я понятия не имел, как зовут ее. Как ее найти? Правильно ли я поступил, что не сказал ей о своих чувствах? Может, если бы она узнала, как я к ней отношусь, она бы осталась? Терзаясь этими вопросами, я брел сквозь влажную, холодную темноту.
Замерзший, усталый и голодный, я шел так двое суток. Крапинка была единственной из нашего клана, кто заходил так далеко, к тому же она знала, где находится брод через реку, и не раз переходила на ту сторону. Река, превратившаяся в могучий мутный поток, неслась куда-то вдаль, таща коряги и бурля в водоворотах. Чтобы перебраться через нее, требовалось немалое мужество. У Крапинки оно было, у меня — нет. Я сел на камень и стал ждать. Чего? Не знаю. Наверное, чуда. Но чем дольше я сидел, тем меньше оставалось надежды. На закате третьего дня я в последний раз прокричал ее имя, уже точно зная, что никто не ответит. А потом двинулся к дому. Один. Без нее.
Я вернулся в лагерь подавленный, измученный, и, не желая ни с кем разговаривать, завалился спать. Несколько дней меня никто ни о чем не спрашивал, но когда прошла неделя, а Крапинка все не возвращалась, посыпались вопросы. Конечно, я им все рассказал, за исключением того, что она назвала мое настоящее имя, и того, что я хотел ей сказать, но так и не сказал.
— Не переживай, — Смолах похлопал меня по плечу, — мы что-нибудь придумаем. Завтра составим план, как ее найти.
Ничего они не придумали, и никакого плана, конечно же, никто не составлял. Ни завтра, ни послезавтра, никогда. Дни приходили и уходили. Я каждую минуту ждал, что она передумает и вернется. Каждый хруст ветки, каждый скрип снега, каждый доносившийся до меня женский голос казались вестниками ее возвращения. Остальные с уважением отнеслись к моему горю и не доставали меня ни расспросами, ни душеспасительными беседами. Они тоже скучали по ней, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что чувствовал я. Я спал отдельно от всех и тихо ненавидел этих пятерых. За то, что они сделали с моей жизнью, за то, что не смогли удержать Крапинку, за тот ад, который творился у меня внутри. Мне стало казаться, что я вижу ее. Я часто принимал других за нее, увидев кого-нибудь со спины. Сердце начинало учащенно биться, но тут же наваливалось жестокое разочарование, когда я понимал, что это не Крапинка. Однажды я наткнулся в лесу на спящего олененка и в первый момент подумал, что это она спит там, под кустом, в луче солнечного света… Она мне мерещилась всюду. Но ее не было.
Ее уход проделал в моей шкуре большую дырку. Я потратил целую вечность, чтобы ее забыть, а потом еще одну, чтобы вспомнить. Все знали, что при мне лучше не говорить о Крапинке, но однажды, возвращаясь с рыбалки, я неожиданно услышал разговор, который не предназначался для моих ушей.
— Пора забыть о Крапинке, — сказал как-то Смолах остальным. — Даже если она жива, она к нам не вернется.
 
Заметив меня, все отвели глаза, а я как ни в чем не бывало подошел к костру, бросил на землю связку рыбы и принялся ее чистить. Я даже мысли не допускал, что Крапинка могла погибнуть. Она либо ушла к людям, либо отправилась к своему любимому океану.
— Да, я знаю, — сказал я, нарушив всеобщее неловкое молчание, — она не вернется.
Весь следующий день мы провозились в ручье, ворочая камни и коряги, под которыми прятались тритоны и саламандры: ловили их и потом готовили на костре. День выдался жаркий, и плескаться в воде было одно удовольствие. Вечером усталые, но довольные, мы с удовольствием хлебали свое варево, с аппетитом похрустывая мелкими косточками. Когда взошли звезды, мы завалились спать. Желудки у нас были полны, натруженные мышцы приятно ныли. На следующее утро я проснулся поздно и вдруг понял, что за весь вчерашний день ни разу не вспомнил о Крапинке. Я тяжело вздохнул. Я начал ее забывать.
Мной овладела тоска. Я мог часами лежать, глядя в небо, или наблюдать за муравьями. Я изо всех сил пытался выкинуть ее из своей памяти. При желании воспоминания можно обезличить и лишить чувства. Роза — это роза. Ворон — это просто ворон, а никакая не метафора чего-то там. Слова выражают только то, что ты хочешь сказать, и ничего больше. Генри Дэя я постарался тоже забыть и принять мир таким, каков он есть.
Остальные, похоже, тоже ничего нового не ждали от жизни. Смолах никогда не поднимал эту тему, но и так было ясно, что воровать никого мы больше не собираемся. Мы понимали, что нас слишком мало для этого, да и внешний мир кардинально изменился за последние десятилетия. Когда нашим предводителем был Игель, процесс подготовки к похищению шел по накатанной веками схеме, и все трудились с большим энтузиазмом; при Беке никакого энтузиазма уже не было и в помине, а про Смолаха и говорить нечего. Никаких разведывательных экспедиций, никаких поисков подходящих детей, никакой пластической акробатики, никаких изменений внешности, ничего. Мы просто плыли по течению, равнодушно ожидая очередной катастрофы или чьего-то бегства.
Мне на все было наплевать. Мной овладело какое-то нездоровое бесстрашие, и я повадился ходить в город в одиночку. Целью моих походов могла быть всего лишь коробка конфет для Чевизори или блок сигарет для Лусхога. Я воровал любые мелочи, которые попадались под руку: фонарик с батарейками, блокнот для рисования и восковые мелки, бейсбольный мяч и рыболовные крючки, а однажды, под Рождество, притащил торт. В лесу я занимал себя всякой ерундой: выстругивал из дерева зверей, обложил по периметру наш лагерь камнями, искал старые черепашьи панцири и делал из их осколков ожерелья. Одно из таких ожерелий я положил к подножию каменной пирамиды, которую Смолах и Лусхог построили в память о Киви и Бломме, а второе — рядом с местом гибели Раньо и Дзанздаро. Ночные кошмары меня не тревожили, но только потому, что вся наша жизнь превратилась в один сплошной сомнамбулический кошмар. Прошло еще несколько лет, когда одно случайное происшествие вдруг показало, что окончательно за быть Крапинку мне не удастся.
Луковка украла где-то кучу разных семян, и мы устроили небольшой огород на солнечной стороне невысокого холма, метрах в трехстах от лагеря. Вскоре появились всходы. Там росли морковь, горох, лук, фасоль и даже арбузы. В то весеннее утро я, Чевизори, Луковка и Лусхог мирно пропалывали грядки, как вдруг до нас донесся звук приближавшихся шагов. Мы бросили свое занятие, понюхали воздух, чтобы понять, прятаться нам или бежать. Нарушителями спокойствия оказались заблудившиеся туристы. Они потерял и тропу и теперь плутали по лесу. Хотя совсем недалеко от нас шло масштабное строительство, люди еще ни разу не появлялись рядом с нашим жилищем. Потому появление в столь необычном месте обработанной делянки могло озадачить незнакомцев. Мы быстро забросали сосновыми ветками грядки, а сами укрылись в зарослях.
Вскоре двое парней и одна девушка, в бейсболках, с огромными рюкзаками за плечами прошли между нами и нашим огородом. Они ничего не заметили, потому что передний смотрел только себе под ноги, девушка, шагавшая за ним, смотрела только на его рюкзак, а последний из этой троицы — только на ее ягодицы. Они привлекали его гораздо больше, чем окружающая природа. Мы отправились за ними. Вскоре туристы присели отдохнуть и перекусить. Достали воду в бутылках, какую-то еду, один из них открыл книгу и стал что-то читать вслух. Девушка внимательно слушала, а второй парень отошел за дерево помочиться. Его так долго не было, что первый успел не только дочитать стихотворение, но и поцеловать девушку. Когда эта интерлюдия закончилась, они взвалили свои рюкзаки на плечи и ушли. Мы немного подождали, а потом пробрались туда, где у них был привал.