Подменыш
Священник понимающе подмигнул.
За ужином я рассказал Тесс о предложении отца Глинки повторить завтра органный концерт, и она с радостью согласилась. В этот раз она не стала подниматься наверх, а осталась сидеть внизу, на одной из скамей. Когда мы остались с отцом Глинкой наедине, он заговорщически произнес:
— Я нашел кое-что для вас.
Мы зашли в маленькую комнатку за органом. Я сначала подумал, что он хочет показать мне церковные записи, но ошибся. Священник подошел к древнему сундуку, улыбнулся, как добрый эльф, и открыл его.
Это были ноты. «Воскресение» Малера, «Битва гуннов» Листа, «Симфоническая фантазия» Франсуа-Жозефа Фети, соло для органа Гильмана. Редкие ноты Эжена Жигу, Жана Лангле, Шарля Шейна, «Концерт для органа, струнных и литавров» Пулена, «Первая симфония» Аарона Копленда, «Токката Фестива» Барбера, Райнбергер, Сезар Франк, Гендель и куча Баха.
Я застыл, пораженный этим великолепием. На то, чтобы просто просмотреть все это, не говоря уж о том, чтобы сыграть, потребовались бы даже не месяцы… годы! А у нас оставалось лишь несколько часов. Эх, если бы было можно взять это с собой.
— Моя единственная страсть, — сказал Глинка, показывая на свое сокровище. — Увы, я не умею играть, зато люблю слушать. А у вас талант от Бога. Сыграйте что-нибудь для меня.
Я играл весь день. А он рылся в старых приходских книгах о крестинах, свадьбах и похоронах. Я, конечно же, импровизировал, используя дополнительную басовую октаву, задал почти рок-н-ролльного жара в безумном финале «Симфонического концерта» Джозефа Жонгена; во всех этих сочинениях я слышал свою музыку. Я так увлекся, что даже забыл про отца Глинку. А он между тем пришел с пустыми руками.
— Ничего нет. Я попробую связаться с другими церквями Хеба, хотя на это потребуется время.
— Хорошо. Мы подождем, но, умоляю, сделайте это побыстрее.
Мы провели еще пару дней в Хебе, и при этом нас ни на секунду не оставляло ощущение неотступной слежки. Дети показывали на нас пальцами, и даже прохожие все время пристально смотрели на нас. Тесс постоянно нервничала и никак не могла понять, зачем мы тут торчим.
Наконец отец Глинка сказал мне с торжественным видом:
— Мы нашли его, — он протянул мне фотокопию списка пассажиров парохода «Альберт», отправившегося 20 мая 1851 года из Бремена в Балтимор. В одном столбике были указаны имена, в другом — возраст:
212. Абрам Унгерланд, 42 года, музыкант.
213. Клара Унгерланд, 40 лет.
214. Фридрих Унгерланд, 14 лет.
215. Джозеф Унгерланд, 6 лет.
216. Густав Унгерланд, полгода.
217. Анна Унгерланд, 9 лет.
— Прекрасный свадебный подарок, — улыбнулся отец Густав,
Я даже не смог ничего сказать ему в ответ. Воспоминания обрушились на меня лавиной. Я всех их вспомнил. Моего брата Джозефа— Wo in der Welt bist du [52]. Сестру Анну, которая не перенесла долгого плавания. Родившегося уже в Америке мертвого младенца. Отца, мать…
— Вы сказали, что Густав уехал отсюда в 1859-м. Но документы — упрямая вещь. На самом деле это был 1851-й год.
На мгновение все эти шестеро ожили для меня. Понятно теперь, почему я не вспомнил города. Мне не было еще и года, когда моя семья переехала в Америку. Значит, меня украли не здесь.
— Вы разрешите мне лично сказать об этом миссис Дэй? Насколько я понимаю, теперь это не секрет.
— Конечно, конечно. Спасибо. Сделаем это сегодня за ужином.
Мы договорились встретиться в одном из ресторанов Хеба, но я не собирался оставаться до вечера.
Я вернулся под нашу лестницу и сказал Тесс, что полиция вышла на наш след, так что пора сматываться. Мы быстро собрались и пошли по направлению к границе.
Нам опять не встретилось ни одного пограничника, но на тропинке стоял мальчик лет примерно семи. Казалось, он кого-то ждал. Глянув на нас с подозрением, он приложил палец к губам. Мы подошли поближе, и Тесс шепотом спросила его:
— Ты говоришь по-английски?
— Да. Только тише. Они где-то здесь!
Неужели подменыши?! Но они же не крадут взрослых людей, блин! На пограничников мне было плевать.
— Кто? Кто они? Что ты тут делаешь? — взволновалась Тесс.
— Versteckspiel [53].
Тут из-за кустов выскочила девочка и хлопнула его по плечу. Появились еще какие-то дети. Теперь я не сомневался: это не дети. Тесс захотела поиграть с ними, но я схватил ее за руку и потащил к реке:
— Куда мы так бежим?!
— Скорее! Ты что, не видишь?! Они же здесь повсюду!
— Кто?
— Они! — крикнул я.
Медовый месяц закончился, и началась обычная жизнь. Чем ближе мы были к окончанию учебы, тем больше места в наших разговорах занимала тема трудоустройства.
Тесс нежилась в горячей ванне, и я присел на край, делая вид, что изучаю новую партитуру, а на самом деле любуясь ее телом.
— Генри, у меня хорошие новости. Похоже, меня возьмут на работу в администрацию.
— Отлично. И чем ты будешь там заниматься?
— Неблагополучными семьями. Люди приходят со своими проблемами, я беседую с ними, а потом даю рекомендации, как эти проблемы решить.
— А я сходил на собеседование в школу, — я отложил в сторону партитуру и стал открыто наслаждаться ее формами. — Им нужен учитель музыки для седьмого и восьмого классов. Платят неплохо, к тому же останется куча времени для себя.
— Видишь, у нас все получается, детка.
Жизнь налаживалась. Перспективы были отличные. В моей ванной лежала самая прекрасная женщина на свете.
— Генри, чему ты улыбаешься?
Я начал расстегивать рубашку.
— Подвинься. Мне нужно кое-что сказать тебе на ушко.
Глава 28
Самая жестокая вещь на свете — любовь. Когда она исчезает, оставляя лишь воспоминания, это невыносимо. Наши друзья ушли, но в нашей памяти они оставались живыми. Утрата Киви, Блом-мы, Раньо и Дандзаро оказалась слишком тяжела для нас. Крапинка отдалилась от всех, словно ей было легче находиться в обществе мертвых, чем живых.
После трагедии на шахте мы сместили Беку, и нашим новым вожаком стал Смолах. Конечно же, назад, в холм-убийцу мы не вернулись. Вместо этого мы решили возродить к жизни нашу поляну. Смолах снял все запреты на передвижения. Последний раз когда мы пробегали мимо, заметили, что природа берет свое — на выжженной земле появились новые ростки. Люди, похоже, совсем забыли про это место, как они забыли про тело мальчика, найденное в реке, и про двух девочек-маугли, пойманных однажды ночью в магазине. Людям свойственно забывать. Впрочем, как и эльфам.
И вот мы втроем — Смолах, Лусхог и я — решили снова наведаться туда, чтобы понять, можно ли там жить. Несмотря на прохладный день, мысль о возвращении в родные места нас радовала. Мы мчались по лесу, перегоняя один другого, и хохотали от избытка чувств. Да, мы вернемся, и все у нас станет как раньше…
…Сначала мы услышали смех. А раздвинув ветви, не поверили своим глазам. На нашей поляне стояли совсем новые человеческие дома, между которыми тянулись асфальтовые дорожки. Домов было пять, и они стояли по кругу, повторяя контуры нашей поляны. Еще шесть людских жилищ высились в лесу, вдоль дороги, которая вела от города к поселку.
— Нехорошо, — промолвил Смолах.
На нашей поляне бурлила жизнь. Какая-то женщина развешивала белье, дети играли в футбол, толстый дядька рылся в моторе… По дороге ехал желтый автомобиль, похожий на жука… Верещало радио… Когда стемнело, в окнах зажглись огни.
— Ну что, посмотрим, кто там живет? — предложил Лусхог.
Мы спустились вниз. Два дома пока пустовали. В трех других были люди. Картинки за окнами почти не отличались друг от друга: женщина стояла у плиты, а мужчина сидел перед ящиком с движущимися изображениями, дети играли в какую-то ерунду, как им и полагается.