Подменыш

Утром Бека, надев на себя, как всегда, маску «самого главного», произнес речь в стиле Игеля:
— Мы разозлили людей, и покоя нам теперь не будет. Очень плохо, что мы потеряли этого мальчика, но было бы гораздо хуже, если бы мы теперь таскали его с собой.
Луковка, любимица Беки, теперь играла роль шута при короле Лире:
— Но у них ведь есть Игель! Чего им еще надо?!
— Она права. Они же нашли своего «Оскара», — присоседилась Киви. — Это мы потеряли одного из наших, а не они. Чего ж они бесятся?
— Это не из-за мальчишки. Просто они обнаружили нас. Обнаружили наш лагерь. И теперь не отстанут от нас до тех пор, пока не поймают или не прогонят прочь. Сто лет назад в этих местах водились койоты, волки, пумы… Каждую весну сюда прилетали огромные стаи птиц, а в реке было полно рыбы. Встречались даже черепахи. Я помню времена, когда в сараях у людей сушились по сотне волчьих шкур. Где теперь это все?! Люди истребили и уничтожили все живое вокруг себя. Игель был прав: мир меняется, и скоро в нем не останется места для нас.
Я внимательно слушал речь нашего нового лидера, но вдруг заметил, что всем остальным на его слова наплевать. Они о чем-то перешептывались и хихикали, а Смолах вообще отвернулся и рисовал прутиком на земле какие-то фигуры. Бека тоже это заметил:
— Вы думаете, что лучше меня знаете, что нужно делать? — закричал он.
Смолах даже не пошевелился.
— Я самый старший из вас, и по закону должен быть главным! И я не потерплю, чтобы кто-то усомнился в моей власти.
Крапинка поспешила его успокоить:
— Никто и не оспаривает твою власть. Все будет по закону.
— Я тут набросал карту окрестностей, — тихо сказал Смолах. — Давайте обсудим, куда нам идти.
Проворчав нечто невнятное, Бека схватил Луковку за руку и потащил ее прочь. Остальные тоже разошлись кто куда, а мы — Смолах, Лусхог, Крапинка, Чевизори и я — сгрудились над нарисованной на земле картой. Мне раньше не приходилось видеть карт, поэтому я разглядывал рисунок Смолаха с большим интересом. Извилистые линии явно изображали реки и ручьи. А что означали пересекавшие их прямые и все эти квадраты, змейки и перечеркнутые крестом овалы?
— Я думаю, идти надо сюда, — Смолах показал в правый нижний угол своего рисунка. — На восток нельзя, там большой город. Лучше всего — на юг, за эту реку. Она отсечет нас от людей на какое-то время. Но если мы разобьем лагерь за рекой, нам придется всякий раз переправляться через нее, чтобы сходить в город за продовольствием и одеждой. А река — это всегда опасность.
— Скажи это Оскару Лаву, — криво усмехнулась Чевизори.
— А может, на той стороне есть какой-нибудь другой город, где есть и еда, и вещи? — предположил Лусхог.
— Не узнаем, пока не переправимся.
— Можно послать туда разведчиков.
— Я предлагаю остаться на этом берегу, — сказала Крапинка. — Можно пройти вдоль реки туда, где она поворачивает на север.
— А с чего ты решила, что она повернет на север? — спросила Чевизори.
— Я там была.
Мы посмотрели на Крапинку с удивлением, так, словно она побывала на краю света.
— Всего два дня пути, — сказала она.
— Я согласен с Крапинкой, — сказал я. — Лучше уж два дня идти до города, чем каждый раз переправляться через реку.
Тогда пойдем, скажем Беке, — предложил Лусхог.
Тот валялся в кустах и храпел, одной рукой обняв Луковку, но она не спала. Увидев нас, Луковка приложила к губам палец, чтобы мы говорили потише. Послушай мы ее совета и отложи разговор на потом, возможно, Бека повел бы себя иначе. Но Крапинка никогда не отличалась терпением, она подошла к Беке и пнула его.
Чего надо? — сказал жабеныш, проснувшись.
С тех пор, как Бека стал предводителем, он старался казаться выше, чем есть на самом деле. Он встал и поднялся на кочку.
— Нам надоела такая жизнь, — сказала Крапинка.
— Спать каждый раз на новом месте, — добавила Чевизори.
— А я не курил с того момента, когда тот тип чуть не прострелил мне башку, — усмехнулся Лусхог.
Бека потер лицо ладонями, прогоняя остатки сна, а потом заходил перед нами туда-сюда. Остановился, заложил руки за спину, и посмотрел на нас, всем своим видом показывая, что не намерен сейчас разговаривать. Но мы не ушли. По верхушкам деревьев пронесся порыв ветра.
 
Смолах шагнул к Беке.
— Во-первых, хочу сказать, что не посягаю на твое лидерство, потому что уважаю наш закон. Но так больше продолжаться не может. Нам нужен новый лагерь, чтобы рядом была вода, и чтобы мы могли ходить в город за едой. Поэтому мы решили…
Бека метнулся к нему как кобра, схватил пальцами за горло и сжимал до тех пор, пока Смолах не упал на колени.
— Решаю здесь я. А вы только слушаете и подчиняетесь. Понятно?
Чевизори попыталась прийти Смолаху на помощь, но Бека ударил ее по лицу тыльной стороной, и она упала. Бека ослабил хватку, и Смолах тоже рухнул на траву, жадно хватая ртом воздух. Бека поднял палец к небу и рявкнул: «Это я найду для нас дом. Не вы». Схватив Луковку за руку, он потащил ее прочь. Я посмотрел на Крапинку в поисках поддержки, но она впилась взглядом в ненавистную спину так, будто собиралась прожечь в ней дыру.
  
Глава 21
 
Я был единственным человеком, который знал, что на самом деле произошло в лесу. Из рассказа Джимми я узнал, кто утонул на самом деле. Без сомнения, это дело рук подменышей, и все обстоятельства говорили о неудачной попытке похищения. Мертвое тело принадлежало подменышу, одному из моих старых друзей. Я вспомнил лицо того, кто был следующим в очереди, но забыл все имена. Моя жизнь среди них, особенно в последние годы, состояла из одного сплошного ожидания того дня, когда я смогу вернуться в мир, который стоял на ступень выше. Проходили десятилетия, лица менялись, одни уходили, на их место приходили другие; каждый из нас в конце концов становился подменышем, занимая место украденного ребенка. Со временем я их всех возненавидел, а потом долго старался стереть из памяти воспоминания о них. Неужели я сказал, что погиб мой друг? У меня там не было друзей.
Меня, конечно, порадовало, что одним чертенком в лесу стало меньше, но рассказ Джимми Каммингса о маленьком Оскаре взволновал до такой степени, что ночью мне приснился похожий на него мальчик, который сидел за пианино в старомодно обставленной гостиной. В кованой клетке прыгает пара зябликов.
На столе блестит самовар. На каминной полке стоит ряд книг в кожаных переплетах с золотыми тиснеными готическими буквами на чужом языке. Стены гостиной обиты малиновым штофом, тяжелые темные шторы на окнах скрывают солнце, изящный диванчик накрыт кружевной накидкой. В комнате мальчик один, и несмотря на жару и влажность, он в шерстяных панталонах, в застегнутых; ботинках на пуговках, в накрахмаленной синей рубашке с большим галстуком, похожим на рождественский бант. Его длинные волнистые волосы ниспадают на плечи, а он склонился над клавишами и, зачарованный звуками, упорно отрабатывает этюд. Сзади к нему подходит еще один мальчик, такой же длинноволосый, такого же сложения, но голый, и он крадется на цыпочках.
Мальчик продолжает играть, не замечая опасности. Из-за занавесок, из-под диванчика, из-за шкафа и из-под обоев появляются, будто дым, другие хобгоблины. Зяблики кричат и бьются о прутья клетки. Мальчик прекращает играть, поворачивает голову. Я уже видел его раньше. Лесные твари всей толпой бросаются на него: один затыкает ему рот и нос, другой хватает за ноги, третий за руки. Из-за закрытой двери слышится мужской голос: «Was ist los?» [43] Потом удар, стук в дверь, и она распахивается. На пороге появляется крупный мужчина с потрясающими бакенбардами: «Густав?» Это отец. Он кричит, и несколько хобгоблинов бросаются к нему, страясь задержать, а другие хватают мальчика. «Ich erkenne dich! Du willst nurmeinen Sohn!» [44]