Подменыш

— Да и ты тоже неплох, — я забрался повыше на капот, чтобы не съезжать. Мои ноги не доставали до земли, и я качал ими в такт музыке, звучавшей в моей голове. Оскар вынул из-за уха сигарету и прикурил, щелкнув зажигалкой, потом затянулся и стал выпускать в ночное небо кольца дыма.
— Где ты научился играть, Дэй? Я имею в виду, что ты еще почти ребенок. Сколько тебе, пятнадцать?
— Практика, чувак, практика.
Он оторвался от созерцания звезд и перевел взгляд на меня:
— Можно практиковаться сколько угодно, но никакая практика не даст души твоей музыке.
— Я уже несколько лет беру уроки. В городе. У парня по имени Мартин, который играет в филармонии. Классика и все такое… Помогает.
— Я врубаюсь, — он протянул мне сигарету, и я сделал глубокую затяжку, хотя и знал, что он смешивает табак с марихуаной.
— Но иногда мне кажется, что я разрываюсь на две части. Мама и отец хотят, чтобы я продолжал обучение у мистера Мартина. Играл с симфоническим оркестром.
— Типа Либераче, — захихикал он.
— Заткнись.
— Феерично…
— Заткнись, — я толкнул его кулаком в плечо.
— Полегче, чувак, — он потер плечо рукой. — Ты этого можешь достичь, конечно. Ты играешь так, как будто ты из другого мира. Словно ты родился для этого.
Может, это марихуана сделала свое дело, или подействовало все вместе — атмосфера этой волшебной летней ночи, послеконцертный кайф и то, что Оскар был первым моим настоящим другом. Или мне просто хотелось хоть кому-нибудь рассказать правду о себе…
— Я хочу признаться тебе, Оскар. Я вовсе не Генри Дэй. Я хобгоблин, который прожил в лесу почти сотню лет.
Он прыснул так, что дым пошел носом. Когда он откашлялся, я продолжил:
— Серьезно, чувак, мы украли настоящего Генри Дэя, а меня подсунули вместо него. Мы поменялись с ним местами, но никто об этом не знает. Теперь я живу его жизнью, а он, надеюсь, моей. Очень-очень давно я был кем-то другим, пока не стал подменышем. Я родился в Германии или в каком-то другом месте, где говорят по-немецки. Не помню всего точно, просто какие-то обрывки воспоминаний… И я учился там играть на пианино, тогда, давно, пока не появились подменыши и не украли меня. А сейчас я вернулся к людям, но почти ничего не помню из своего прошлого, наполовину я Генри Дэй, а наполовину — тот, кем был раньше. Возможно, этот тот, кем я был когда-то, уже умел отлично играть, это единственное объяснение.
— Ну, ты и гонишь, чувак! А где же тогда настоящий Генри?
— Где-то в лесу. Если не умер. Такое иногда случается… Скорее всего, он живет среди эльфов, фей и хобгоблинов, как я раньше.
— То есть он сейчас может наблюдать за нами из кустов? — Оскар спрыгнул с капота и зашептал театральным голосом: — Генри, ты где?
— Заткнись, чувак. Он и правда может сейчас стоять там. Но они боятся людей, я это точно знаю.
— Кто?
— Подменыши. Вот почему их невозможно увидеть.
— Почему они нас боятся? Ведь вроде это мы должны бояться их.
— Да, должны, чувак. Но люди перестали верить в волшебные сказки.
— Если настоящий Генри Дэй сейчас прячется в лесу и наблюдает за нами, то в один прекрасный день он захочет вернуть себе свою жизнь, подкрадется и утащит тебя обратно в лес.
Он протянул руку и схватил меня за лодыжку.
Я заорал от неожиданности, а он завалился на капот и сквозь смех произнес:
— Чувак, тебе надо меньше смотреть фильмы ужасов.
— Блин, это правда, — я ударил его по руке.
— Похоже, ты обкурился, чувак…
Сначала я хотел ударить его еще раз, но потом понял, насколько невероятной должна выглядеть моя история, и посмеялся вместе с ним. Позже Оскар никогда не вспоминал об этом разговоре, решив, скорее всего, что я просто молол чушь, обкурившись. Он уехал, похихикивая, а я, после того как сказав правду, почувствовал себя опустошенным. Мое перевоплощение в Генри Дэя было настолько успешным, что никому бы и в голову не пришло поверить. В конце концов поверил даже мой отец, прирожденный скептик. Или спрятал свои сомнения где-то далеко в глубине души.
На первом этаже нашего дома царили темнота и молчание, как в пещере. Наверху все мирно спали. Я включил в кухне свет и налил стакан воды. Ночные бабочки тут же полетели на свет и стали колотиться о москитную сетку, затягивавшую кухонное окно. Шорох их крыльев звучал зловеще и жутко. Я выключил свет, и бабочки улетели. В наступившей темноте я с тревогой приглядывался к скользившим по стенам теням, прислушивался к шуму леса, но, к счастью, ничего опасного не заметил. Я прокрался наверх, чтобы взглянуть на близняшек.
 
Пока они были совсем маленькими, я постоянно опасался, что их могут украсть хобгоблины и в нашем доме поселятся двое подменышей. Я прекрасно знал все их методы, трюки и уловки, и мне было хорошо известно, что они иногда воруют детей из одной и той же семьи и дважды, и даже трижды. Был случай в конце XVIII века, когда в семье неких Черчей семерых детей заменили на подменышей, одного за другим, и всех в семилетием возрасте, так что настоящих людей в этом доме не осталось — только двое бедных родителей, окруженные выводком полузверюшек. Мои сестры тоже входили в эту группу риска, и я внимательно наблюдал за малейшими изменениями в их внешности и поведении — внезапная оживленность или, наоборот, уход в себя — все это признаки подмены.
Я предупредил сестер, чтобы они держались подальше от леса и темных углов.
— Ядовитые змеи, медведи и дикие коты бродят вокруг нашего дома, — говорил я им. — Никогда не разговаривайте с незнакомцами. Зачем играть на улице, когда и внутри столько интересного? Например, телевизор.
— Но я люблю приключения. — отвечала Элизабет.
— Как мы найдем дорогу домой, если никогда не будем выходить из него? — хитро прищурившись, спросила Мэри.
— А вы когда-нибудь видели полосатого гремучника [28]? А медноголового щитомордника или водяную мокасиновую змею? Один укус, и вы парализованы. Конечности чернеют, и все — смерть. А думаете, легко убежать от медведя? Они даже по деревьям лазают лучше кошек. Они могут схватить вас за ногу и сожрать целиком. Вы когда-нибудь видели бешеного енота, с пеной у рта?
— Не видела и не хочу видеть, — отвечала Элизабет.
— Как мы сможем избежать опасности, если мы не будем знать, как эта опасность выглядит? — снова подначила меня Мэри.
— Все они там, снаружи. Можно, например, пойти в лес на прогулку, провалиться в какую-нибудь яму и сломать ногу. И никто никогда тебя больше не найдет. А еще можно попасть в снежную бурю, которая заметет все дороги, и тебя отыщут только на следующее утро, когда ты превратишься в холодную ледышку.
— Хватит уже! — в один голос заорали тогда сестрички и помчались к телевизору смотреть Howdy Doody. Тем не менее я знал, что когда меня нет дома, они игнорируют все мои предупреждения. Я видел их с травяными пятнами на коленях, веточками, запутавшимися в волосах, с лягушатами в карманах. Видел клеща на одежде и слышал запах опасности.
Но той ночью они спали как овечки, а рядом, в соседней комнате мирно посапывали родители. Мой отец пробормотал во сне мое имя, но я, конечно же, не отозвался. В доме стояло тревожное спокойствие. Я только что раскрыл свою самую темную тайну, и мне это сошло с рук. Так что я отправился спать, пытаясь не думать о неприятностях, которые наверняка где-то поджидают меня.
Говорят, что первая любовь не забывается никогда, но я вынужден признать, что не помню даже имени той девушки, и вообще ничего, кроме того, что она стала первой, кого мне довелось увидеть обнаженной. Для удобства повествования я назову ее Салли. Возможно, именно так ее и звали. После моей исповеди Оскару я возобновил занятия с мистером Мартином. Она тоже у него училась. В конце учебного года она уехала, а когда вернулась, так переменилась, что стала для меня идолом, объектом желаний, навязчивой идеей. Я желал ее молча, но она сама выбрала меня. И я тут же с благодарностью принял ее любовь.