Из бездны

То, что произошло дальше, придало всему происходящему странное ощущение нереальности. Помню, появилось чувство, будто летишь на карусели, – какая-то чуждая, неестественная легкость. Все происходящее перестало быть настоящим, превратилось в фильм. Ведь не мог же мой отец по-настоящему открыть живот той женщины? Снять с него крышку, словно с кастрюли! В отороченной рамкой дыре разверзлась черная пустота – глубокий мясистый тоннель, а из него набухало, лезло что-то белое, круглое… Меня затошнило, я побежал в ванную, а сзади раздался омерзительно-влажный визг дрели, сопровождаемый натужным мычанием.
– …твою мать! – выругался запретными словами Мишка, после чего послышался скрежет извлекаемой кассеты. – Он ей плечо просверлил! И там червяки! Прикинь!
Котлета все же не выдержала пребывания в плену желудка и выплеснулась в унитаз, следом с кашлем вылетели слоистые, уже знакомые мне, сгустки мокроты, похожие на куриные потроха. Они плескались в унитазе, как будто шевелились сами по себе. В голове тем временем завязывалась, росла жуткая в своей простоте и ясности мысль: «Мой отец – маньяк».
Когда я почувствовал, наконец, как жгучая смесь ужаса и непонимания окончательно покинула мой желудок в виде не переваривавшихся хлеба и котлет, мне удалось оторваться от фаянса. Вернувшись в комнату, я увидел бледного, с большими испуганными глазами Мишку. На губах у него дрожало что-то невысказанное. Помолчав, он спросил:
– Ты как?
– Хреново. Сам как думаешь?
– Ну и… – После непродолжительной паузы сдерживаемая мысль все же оформилась в слова: – Что делать будем?
– В смысле?
– Ну… блин. Походу, твой батя… ну, из этих.
– Из каких еще «этих»? – спросил я со слезами, хотя ответ на вопрос знал.
– Помнишь, в фильме про людоеда был такой… Баб в яме держал, потом срезал кожу.
Меня снова затошнило. В голове крутилась жутковатая карусель из мельтешащих образов: дрель, прикованная женщина, негр с корягой в руках, смешное слово «кочедык». Защипало глаза.
– Ну, ты чё как девчонка-то? – смущенно спросил Мишка. – Ща порешаем…
– Что порешаем?! – взвизгнул я. – Что мы порешаем? В милицию пойдем, да? Чтобы моего отца посадили?!
– Погоди ты… Дай подумаю. – Горлов действительно упер остекленевший взгляд в причудливые узоры ковра, задумался, даже высунул язык от усердия. – Слушай. А что, если мы ее освободим?
– Кого?
– Ну, бабу ту.
– Как мы ее освободим? Ключ от гаража у отца!
– Не дрейфь. Там же замок навесной?
– Ну?
– Баранки гну! Я его в два счета…
– А потом что? Вдруг он поймет, что это мы?
– Как он поймет? Отпечатки, что ли, будет сверять? Мы по-быстрому откроем, выпустим, и пускай бежит на все четыре стороны! Может, твой батя это… ну, нечаянно? А потом не смог остановиться.
– А если выпустим – думаешь, сможет?
– Не знаю, – серьезно сказал Мишка. – Но, если бы ты был на ее месте, тебе было бы плевать.
Представив себя в цепях, с прибитыми к полу ногами, в ожидании хищного жужжания дрели, я сглотнул. Такого действительно не пожелаешь никому, даже злейшему врагу.
– Ну что? Ты со мной?
Я замялся.
– Если родители узнают, что я выходил… – Я замолк, почувствовав себя глупо: там, в гараже, заперта несчастная женщина с дырой в животе, а я думаю, как бы не получить нагоняй. – Если отец узнает…
– Когда он возвращается?
– Обычно часов в шесть, вместе с мамой. Он заканчивает раньше, но встречает ее с работы…
– Тю-ю-ю… – присвистнул Мишка. – У нас еще гора времени! Так, дома у тебя инструменты какие-нибудь есть? Болторез там, может, ключи гаечные?
– Все в гараже… – растерянно проронил я.
– Эх ты, тоже мне пацан… Так, жди здесь, я сейчас!
Выбежав за дверь, Горлов оставил меня наедине с моим кошмаром. Зайдя в гостиную, я застыл на пороге. Телевизор шуршал белым шумом. Злополучная кассета лежала посреди ковра – черная с белыми «глазами», она, будто чудовище, просочившееся откуда-то из иных сфер, призывно поглядывала на меня белеющими углублениями: подойди, мол, ближе, дотронься.
Вдруг в голову непрошеным гостем ворвалась Мишкина фраза из другого, еще не сломанного мира, где мой отец не был маньяком из фильма ужасов: «Главное, момент запомнить, с которого началось, чтобы на него отмотать обратно, а то спалят!»
 
Теперь я разглядел кассету. Чудовище, беременное себе подобным чудовищем, она ехидно улыбалась изгибом крышки: куда ты теперь денешься?
Перебарывая себя, я сделал шаг вперед. Не важно, что мы обнаружим в гараже. Возможно, там уже давно никого нет, возможно, отец записал это видео много лет назад, еще до моего рождения, когда он был совсем другим человеком… Я должен проверить.
Было непросто заставить себя вновь вставить эту жуткую кассету в черный зев видеомагнитофона. Помню, после первой попытки посмотреть «Восставшего из ада» я потом боялся даже брать в руки чертов фильм. Теперь мне предстояло испытание похуже.
Выкрутив звук на минимум, я отвернулся от экрана и ткнул в кнопку REW на пульте. Зажужжала пленка. Слушая, как та отматывается, я то и дело посматривал на крошечное нечеткое отражение в стекле серванта и тут же отводил взгляд – нужно было домотать до белого шума. Маленький кусочек изображения мелькал в стекле, уже пугая меня до одури, но я должен был обернуться, я должен был узнать…
Набрав воздуха в грудь, я крутанулся на пятках, изо всех сил стараясь смотреть только в угол экрана: туда, где на пленке записывается дата и время. Скользнул взглядом по чему-то круглому, вываливающемуся из живота пленницы, и в ту секунду готов был поклясться, что это «круглое» тоже смотрит на меня. Дата в углу оказалась трехмесячной давности – двадцать шестое декабря тысяча девятьсот девяносто седьмого года.
Вдруг дата исчезла, экран подернулся мельтешащей дымкой, изображение пропало. Я уже домотал до нужного момента? Но ведь тогда еще дырка в животе была закрыта. Или нет? Магнитофон вдруг издал какой-то жужжащий звук, замигала лампочка. Неужели зажевал?
В панике я принялся ковыряться в узком отверстии, пытаясь извлечь злополучную «беременную кассету», но та крепко сидела, точно насаженная на что-то. От отчаяния я едва не зарыдал. Сбегав на кухню за ножом, я продолжил, сам не зная, что страшнее: если отец узнает, что я брал кассету, или если меня ударит током.
Раздавшаяся за спиной трель домофона едва не заставила меня поседеть. Лишь запоздало я подумал, что родители не стали бы названивать в домофон, у них есть свои ключи, а значит, вернулся Мишка.
Он влетел в квартиру, подобно урагану, с каким-то пластмассовым гремящим ящиком.
– Ну что, пошли?
– Я кассету достать не могу! – едва сдерживая слезы пожаловался я.
– Эх ты, тютя! – крякнул Горлов, подошел к видику и выдернул из розетки шнур питания. Подождал с важным видом и засунул снова. Видеомагнитофон тут же презрительно выплюнул кассету. – Учись, пока я жив!
С помощью Мишки добравшись до антресолей, я запихнул кассету за какие-то пыльные стопки исписанных общих тетрадей.
– Все, побежали, пока твои не вернулись! Одевайся!
– У меня нет зимних сапог, – вдруг осознал я и поделился этим открытием с Горловым. Обувь и одежда, бывшие на мне в день, когда я ушел под лед, то ли утонули, то ли оказалась испорченными, а новых мне за ненадобностью – выходить-то все равно нельзя – так и не купили.
– Надевай мои! – благородно предложил Мишка. – Размер должен подойти.
– А ты как?
– Нормально. Тебе ж болеть нельзя!
«Дутые» сапоги действительно сели как влитые, а Мишка, наоборот, намучился с моими ссохшимися в обувнице кроссовками. Еле-еле он втиснул носки, а пятки – одна с дыркой – так и остались свисать наружу. Вместо зимнего пуховика пришлось надеть друг на друга три свитера и накрыть все это сверху оранжевой ветровкой, отчего я сделался похожим на апельсин на ножках.
– Пойдет! – одобрительно кивнул Горлов. – Айда!
Чавкала слякотью тропинка под ногами. Я видел, как Мишка старательно огибает лужи, но было заметно, что кроссовки уже мокрые насквозь. Держась за стены, мы преодолели покатую черную от грязи наледь, что наморозило в проходе между домами. Там я едва не ухнул носом прямо в дохлую кошку – животное лежало взбухшими внутренностями напоказ, а среди них мельтешили бесчисленные опарыши, напоминая белый шум. Желудок опять сжался в спазме.