Друзья, любимые и одна большая ужасная вещь. Автобиография Мэттью Перри
Второй раз я рыдал в голос семь лет спустя, на Хэллоуин 1993 года, когда Ривер умер перед дверью клуба Viper Room в Западном Голливуде. (Я слышал какие-то крики из своей квартиры, но забрался обратно в постель и проснулся уже во время программы новостей.) После смерти Ривера его мать написала об употреблении наркотиков: «Души людей его поколения совершенно изношенны…» Я к тому времени пил каждый вечер. Но прошли годы, прежде чем я понял, что именно она имела в виду.
С мыслями о «Джимми Рирдоне» я улетел из Чикаго обратно в Лос-Анджелес и вернулся на планету Земля в обличье обычного старшеклассника. Я по-прежнему постоянно прослушивался, но на меня не обращали особого внимания. Я ориентировался в основном на комедийные проекты, но в итоге играл главные роли в фильмах практически всех жанров. Однако мои школьные оценки по-прежнему оставались отстойными. Я окончил школу со средним баллом ровно 2,0. Все, чего я хотел от выпускного, — чтобы на нем присутствовали мои родители, что они любезно и сделали. Последовавший за этим ужин, прошедший в атмосфере невероятной неловкости, казалось, только подчеркнул тот факт, что их общему ребенку суждено было быть неудобным по умолчанию, хотя при этом он обычно оставался самым забавным человеком в компании. Но в тот вечер за ужином я оказался только третьим по веселости и третьим по красоте. По крайней мере, детская мечта о том, чтобы мы снова были вместе, сбылась, хоть и на один вечер, да и то в обстановке неловких пауз и взаимного обмена колкостями, как во время ссоры в ходе полета космического корабля со смешанным экипажем.
Я благодарен родителям за то, что они пришли на этот ужин, — это было невероятно любезно с их стороны и совершенно им не нужно. Но для меня в ходе этого ужина стало очевидно то, чего я никак не ожидал. Правильно, я понял, что они не были вместе. Им не суждено было быть вместе. И оба они были правы, когда стали жить врозь. Впоследствии они оба нашли людей, с которыми должны были жить. И я невероятно счастлив за них обоих. А Мэтти больше не нужно было загадывать желание, чтобы его родители были вместе.
Пройдут десятилетия, прежде чем они снова окажутся вместе в одном доме, да и то по совсем другому поводу.
* * *Мои роли, моя сообразительность, болтливость, дружба с Ривером, джинсовая куртка поверх клетчатой рубашки — все это, вместе взятое, помогло мне заполучить в подруги прекрасную девушку по имени Тришиа Фишер. Да, это была дочь Эдди Фишера и Конни Стивенс, сводная сестра актрисы Кэрри Фишер. Эта девушка не понаслышке знала, что такое обаяние.
Одна только рифма, скрытая в ее имени, уже должна была сделать ее неотразимой… К тому же мне исполнилось восемнадцать лет, и я был почти уверен, что все в моем организме работает правильно, ну, кроме тех случаев, когда я оставался с кем-то наедине. Я носил с собой импотенцию как великую безобразную тайну, — собственно говоря, как и все остальное в моей жизни. По мере того как углублялись отношения с Тришией Фишер, наши мысли, естественно, все чаще обращались к физическому апофеозу этих отношений. Но тут я по секрету ей сообщил, что как католик хочу подождать. Немногие восемнадцатилетние мужчины произносят такие слова — да, кстати, и не должны этого делать. Конечно, такое заявление не на шутку заинтересовало Тришию. Когда она стала настаивать на том, чтобы объяснить подлинные причины воздержания, я начал что-то нести об «обязательствах», «будущем», «расположении планет», «моей карьере» — в общем, лепетал что угодно, лишь бы не говорить ей, что когда все доходит до дела, то там я становлюсь мягче, чем карамельного цвета диваны в 101 Coffee Shop. И я никак не мог допустить, чтобы все дошло до дела, иначе мой секрет был бы тут же раскрыт.
Моего твердого убеждения в том, что надо подождать, хватило на целых два месяца. Но скоро дамбу прорвало, потому что не имевшие завершения сеансы поцелуев не приводили нас ни к чему, кроме гипервентиляции легких. Решение приняла Тришиа. «Мэтти, — сказала она, — с меня хватит. Пойдем!»
Она взяла меня за руку и потащила к кровати, которая стояла в моей крошечной квартире-студии в Вествуде.
Я был в ужасе — но и в возбуждении. Меня все еще преследовал бессвязный внутренний диалог страхов и опасений:
— А может быть, на этот раз и с тем, кто мне очень дорог, моя прежняя неспособность растворится… Нет, «растворится» — плохое слово…
— А не выпить ли мне перед «этим» чего-нибудь крепкого? Тут, друг, проблема в жесткости…
— А может быть, на этот раз все будет не так сложно, как я опасался? Не так сложно? Мэтти, да перестань ты…
Прежде чем этот краткий диалог успел превратиться в трехгрошовую оперу, Тришиа Фишер сняла все с меня, разделась сама и легла ко мне в постель. Я хорошо помню, что прелюдия к занятиям любовью показалась мне чистым блаженством. Однако, как начинающий альпинист, я очень боялся, что за пределами базового лагеря мне не хватит кислорода для того, чтобы подняться выше. Так и оказалось. Ну что же еще можно сделать, чтобы его поставить? Я просто не мог заставить эту штуку работать правильно. Я думал обо всем таком, прокручивая в своем запутанном сознании самые сложные эротические образы, надеясь зацепиться за что-то одно, что мне поможет… Только одно — вот все, что нужно! Одно, что укрепило бы мое стремление к будущему блаженству. Но ничего не сработало… Ничего. В очередной раз испугавшись, я оставил объятия Тришии Ли Фишер и перенес свое стройное обнаженное тело к креслу, которое тоже имелось в квартирке. Я чувствовал себя так, что при желании меня можно было бы согнуть пополам. Я сидел в кресле, размягченный и грустный, сложив руки на коленях, как монахиня во время вечерни, и изо всех сил пытался скрыть свое смущение и, может быть, слезу или даже две слезы.
Тришии Фишер снова это не понравилось.
— Мэтти! — сказала она. — Что происходит, черт возьми? Я что, тебе не нравлюсь?
— О нет, конечно ты очень красивая! — ответил я.
Проблемы физиологии — это было достаточно серьезно, но что было еще хуже, я обнаружил в себе нарастающее чувство заброшенности, которое как-то просочилось через окно в эту комнату. А что, если Тришиа Фишер меня бросит? Что, если мне и этого окажется мало, как мне всегда всего было мало? Что, если мне снова суждено остаться без сопровождения?
Я был в отчаянии. Она мне очень нравилась. И мне очень хотелось, чтобы моя любовь смогла бы меня спасти.
Оставалось только одно. Я должен был рассказать ей все.
— Тришиа, — сказал я, — когда я был в Оттаве, я так нервничал из-за того, что целовался с девушкой, что выпил шесть бутылок пива…
Я рассказал ей все, ничего не упустив из своей позорной истории и закончив признанием в том, что я импотент и всегда им буду, что это все бесполезно, что ничего не поделаешь, что мое желание обладать ею никогда не будет подкреплено чем-то твердым, чем-то достойным своего имени… И я очень хочу, чтобы она меня не бросала, поэтому, если я могу что-то сделать, чтобы удержать ее, то я сделаю все, что нужно, а все, что ей нужно сделать, — это сказать, что… Я все говорил и говорил, все журчал и журчал, как речка по весне.
Милая Тришиа Фишер! Она позволила мне болтать без умолку, а я изо всех сил старался убедить ее в том, что, какая бы красивая она ни была — а она действительно была очень красивой, — это не имеет никакого значения, что мне суждено снова и снова повторять ту ночь в Оттаве до конца своих дней.
В конце концов я успокоился и глубоко вздохнул. А Тришиа очень тихо и очень просто сказала: «Пойдем. Это никогда больше не повторится».
С этими словами она подошла, взяла меня за руку, отвела обратно в постель, уложила, и, конечно же… Чистое блаженство, двадцать минут! В ту ночь благодаря расположению звезд — и помощи красивой молодой женщины, которая заслуживала лучшей доли, — я наконец расстался с девственностью, а потом и полностью ее потерял. С тех пор слово «импотенция», как и обещала Тришиа, перестало быть частью моего лексикона. Теперь все во мне — по крайней мере, физически — работает просто отлично.