Реверанс со скальпелем в руке (СИ)

Он пожал плечами, неловко развернулся и вышел. А через какое-то время принес чернильницу с пером и бумагу на подпись с разрешением на свободный сбор валежника в лесу и ловлю рыбы в одном из ближайших прудов для жителей Со и фермы Мец. Также была расписана квота на мелкую дичь и скорее всего – в чью-то пользу. Но что-то перепадет и мне, раз уж я в курсе дела – соображала я. А то речная рыба уже надоела. И даже хорошо, что Жером нашел свою выгоду – она примирит его с моим распоряжением и он не будет его саботировать.
Постаравшись не наставить клякс, я осторожно поставила свою подпись впритык к тексту (мало ли?) – «Маритт дю Белли».
- Добавьте - урожденная де Лантаньяк, мадам, - напомнил мне управляющий и, чуть помедлив, добавил: - Тогда я подготовлю отдельное распоряжение и на денежные траты? Работа прачек, убиральщицы, швеи… пряности, вино?
- Хорошо, но в этом не переусердствуйте, Жером. Мсье Астор может и не утонуть вместе с кораблем.
С тех пор быт стал потихоньку налаживаться. За неделю прачки перестирали все, во что я ткнула пальцем, а убиральщица из Со выдраила дом. И я тоже что-то убирала, переносила, переставляла по своему вкусу - нужно было двигаться. Но в основном стояла у всех над душой и раздавала указания. Когда дом засветился чисто отмытыми стенами, полом и стеклами, окна выставили на весь жаркий летний день - чтобы вытянуло сырость. А потом внутри запахло высохшими на свежем ветерке и солнышке занавесками и чистым постельным бельем, а еще - только что скошенной травой, рассыпаной по кухонному полу – так можно было подметать только один раз, в конце дня. Подсохшую траву просто бросали в угасающий очаг и сыроватый дымок быстро утягивало в каминную трубу.
Когда с уборкой закончили, я попросила убиральщицу подождать и пошла советоваться со старшей и более опытной Алэйн – как лично я могу отблагодарить эту работящую и послушную женщину?
- Жером заплатил ей, а что еще? – удивилась она, - ну… подарите ей свою косынку.
- Ту, которая…? – осторожно уточнила я.
- Ну да – шмальтовая… в старом сундуке.
В углу моей комнаты и правда стояло два сундука. В одном из них - с обносками, и обнаружилась совсем целая и только слегка застиранная косынка шмальтового (смальтового, голубого) цвета. Остальное тряпьё я потом тоже пустила в ход или рассчиталась им со швеёй.
В новом сундуке тоже кое-что было. Захлопнув его, я уселась сверху и задумалась… о том, что может Жером не совсем и крохобор и экономит разумно - дю Белли нищие. Или покойный муж совсем не любил Маритт.
Астор дю Белли явился только через год и не из-за весточки Жерома – она не дошла. Он узнал о смерти брата, когда в Новую Францию прибыл очередной корабль, на котором оказался кто-то из его знакомых.
Этот год я запомнила отдельными, более-менее яркими урывками. В основном, время ползло ровно и скучно, даже книжки здесь оказались нечитабельными. Но это тоскливое затишье дало возможность успокоиться и привыкнуть. Да и совсем без дела я не сидела – помогала женщинам по дому и на грядках, подтянула личную гигиену до уровня своих привычек. Соорудила специальный гигиенический пояс, подмышники для защиты платьев от пота… Постепенно привыкла к длинному подолу и отсутствию панталон, к не совсем удобной обуви...
Состояние медицины в это время я четко себе представляла, и за что всерьез боялась, так это за свои зубы. Но зубной щеткой Маритт из свиной щетины пользоваться не рискнула, поэтому чистила их тряпочкой с зубным порошком. Понятно - выяснив вначале его состав. Оказалось, ничего страшного - белая глина, соль, березовый уголь, сода и сухая мята.
И с купанием не было проблем – летом мы втроем уходили на тихий речной затон, а когда опять похолодало, каждый раз, когда готовилась еда, рядом в котелке грелась и вода тоже.
Очень скоро я хорошо уже знала обеих служанок – Берзе была шустрой, упрямой, хорошо готовила и пела. Высокая и грубоватая на вид Алэйн оказалась доброй и по-старчески слезливой и запросто могла всплакнуть по любому поводу – и хорошему, и плохому. Так и выяснилось, что настоящая Маритт утонула… Когда я подошла к речке первый раз, старушка схватила меня за руку, затряслась и захныкала:
 
- Ох, мадам… вы же не станете снова? И что на вас нашло? Из окошка да в холодную воду! Если б не Жером…
- Не помыться прыгала – точно… - растерялась я, а потом погладила её по руке, - не бойся, больше нет причин делать глупости, так же?
- Нету, мадам… теперь вы сама по себе, да надолго ли? Что еще тот – второй, надумает? – и прикрыла рот рукой, - ой, что я старая? Еще накличу.
И дальше только мотала головой. Раскрутить ее на дополнительную информацию получилось чуть позже. Я понимала, что делать это нужно грамотно, служанки может и были простоваты, но дурами точно не были. И я подбирала слова, строила фразы, хитрила… чувствуя себя какой-то Матой Хари или Штирлицем в шестом управлении РСХА.
Когда, уже искупавшись, мы сушили на себе рубашки, подставляясь солнышку, я все думала... На тот момент знала уже, что окна тут не открываются, а выставляются полностью. И уже понимала причину опасливых взглядов в ответ на мои просьбы открыть окно. Но как случилось, что Маритт сиганула в него? Тяжелую остеклённую раму одной женщине не выставить даже в состоянии аффекта.
- Я не выпала бы из окна, если бы его тогда не выставили, - с сожалением протянула я, поглядывая на Алэйн.
- Да… хозяину всегда было жарко, - покивала она. И всё… дальше думайте сами.
И что там могло…? Щитовидка, вегетососудистая дистония? Или мужик был гипертоником? При перепадах артериального давления бывает чувство жара без повышения температуры. Наверное, этого никогда уже не узнать. И все-таки постепенно что-то прояснялось – в час смерти Маритт рядом с ней был муж. Потом он умер… или сначала умер он, а она в отчаянии…? Это могло быть важно, а могло – и нет. Но лучше бы мне знать. Да и сами эти расследования и попытки что-то прояснить для себя тренировали ум, как кроссворды, развлекали и отвлекали. Каждое такое открытие я считала своей маленькой победой, а она радовала и запоминалась, постепенно рисуя в уме картины жизни Маритт…
Запомнились вечера на кухне – Берзе готовила, а мы или помогали по мелочи, или просто сидели на скамеечке у огня – только женщины, Жером уходил на ночь к семье. И просто говорили о том, как прошел день или рассказывали сказки и страшилки, но больше пели – я просила. Слушала тихие колыбельные и другие песни – со смыслом, больше похожие на баллады… Сама в исполнители не лезла, со школы помнила только Марсельезу да детскую песенку про крокодила, а репертуар любимой Лары Фабиан просто не потянула бы – Adagio… Je t'aime…
Больше того – я старалась гнать из своей головы и те слова, и мелодии тоже. Боялась что воспоминания захватят и я пропаду... расплачусь, расклеюсь. Потому что все еще не видела себя здесь…чувствовала инородным телом.
А музыка… раньше я даже не представляла сколько места она занимает в нашей жизни. А теперь скучала… совсем разлюбила тишину. Хотелось музыки и хотелось юмора, шума, суеты, электрического света и даже автомобильной вони хотелось! Ностальгия накрывала и не раз – жестко, до боли в грудине, до дыхательного спазма! Нельзя мне больше туда? Нельзя… я понимала. Ну, тогда хотя бы прогулку в ближайший город? Скромный такой утешительный приз.
Но, упрямо глядя мне в глаза, Жером озвучил запрет хозяина на любое моё передвижение за пределами Pavillon de chasse – охотничьего домика и лужайки перед ним. И напомнил, что запрет этот действует до сих пор, а отменить его может только мсье Астор. Муж не любил Маритт...
Так что все мои надежды на светлое будущее были связаны с младшим дю Белли. Только с его приездом что-то сдвинулось бы с мертвой точки, а для меня появилась бы хоть какая-то ясность. Впору было начинать молиться, чтобы штормов и пиратов не случилось.
Сказать, чтобы я совсем за этот год одичала, нельзя, у нас бывали разные люди – родня женщин и управляющего, работники… Но перспектива моей жизни не просматривалась с этого места от слова совсем. И отбыв очередной день, уже засыпая на набитом свежим сеном матрасе, я пыталась понять – а на фига я вообще здесь и какой в этом смысл…?