Голливудская Грязь (ЛП)

— И меня интересует денежное вознаграждение.
Вознаграждение. Это было неожиданно. Он кашлянул со смешком в ответ. Хлипкие доски крыльца, крошечный дом, грузовик, припаркованный под деревом, с ржавыми пятнами, разъедающими его борта. Всю её жизнь можно было купить за одну бутылку вина из его погреба. Он почесал шею и встретился с ней взглядом. Глаза Саммер сверкнули, и он взял себя в руки, подавив усмешку.
— Какое вознаграждение ты хотела бы получить?
— Понятия не имею, — она скрестила руки на груди, и он огорчился, лишившись такого замечательного вида. — Я не знаю, что будет справедливо. Поэтому и спрашиваю тебя.
— И ты веришь, что я буду с тобой честен? — медленно произнёс Коул. Лос-Анджелес сожрёт и выплюнет эту девчонку прежде, чем она доберётся до двери агента. Никому не доверяй. Это первое правило Голливуда. Он узнал его от своего первого агента, когда работал моделью и первый раз прошёл кастинг. «Никому не доверяй, — прорычала Мартина Суинт, перегнувшись через стол и ткнув в него пальцем с длинным красным ногтем. — В Голливуде тебя будут раскручивать только для того, чтобы обобрать до нитки. Ты сам должен стать задницей, чтобы тебя в неё же не поимели. Никогда об этом не забывай». И он всегда об этом помнил.
— Я хочу услышать твоё честное мнение, чего стоит главная роль в фильме такого масштаба для человека с моим опытом, — вздёрнула она подбородок.
И он выбрал для себя путь мудака. Потеря Минки стала манной небесной для бюджета «Бутылки удачи», а это олицетворение южной красавицы – подарком, который просто продолжал удивлять.
— Сто тысяч. Твоё имя неизвестно и не обеспечит кассовые сборы; придётся потратить целое состояние, чтобы научить тебя играть, а съёмки займут всего три-четыре месяца твоей жизни. И даже это слишком щедро, но, с другой стороны, — он сверкнул улыбкой, которая всё исправила, — ты мне нравишься, Саммер. Думаю, ты нам подходишь.
Она не двигалась, не моргала, просто, слегка прищурившись, смотрела на него. На носу и щеках Саммер виднелась лёгкая россыпь веснушек. Он уже много лет не видел веснушек. От них избавлялись с помощью солнцезащитного крема, маскировали косметикой, пластические хирурги удаляли их лазером, записи о чём, в конце концов, просачивались в прессу и превращались в нечто большее.
Он пошевелился, но она продолжала смотреть. Наверное, ему стоит дать ей сто пятьдесят. Чёрт, он мог бы дать ей пятьсот тысяч. Она действительно стоила этих денег; на самом деле это был минимум для фильма такого формата и с таким бюджетом. Но если им удастся получить её задёшево, тогда он сможет увеличить бюджет съёмок и не бояться перерасхода средств, который случался практически всегда. Странно, что она молчит. Может быть, дело в Юге. Калифорнийские девушки никогда не умолкали – их рты двигались, как у заводных игрушек «Зубастые челюсти».
— Не делай этого.
— Чего? — он спрыгнул с перил крыльца.
— Эта штука с улыбкой. Просто жуть.
Он перестал улыбаться.
— Десять миллионов американцев не согласятся с тобой.
— Десять миллионов американцев просто идиоты.
Он ничего не сказал, но тут же решил, что эта девушка ему не очень нравится. Для Иды её поведение безупречно – секретарша была известна тем, что всё время противостояла руководителям «Кока-Колы». Но лично ему хватало и своего дерьма, чтобы ещё иметь дело с её. Примадонна вместо партнёрши ему не нужна.
— Тебе это интересно или нет?
— Нет.
Его нога остановилась на полпути до верхней ступеньки.
— Нет, — повторил он.
— За такие деньги. Я сто́ю больше.
— Носок твоей туфли скреплён клейкой лентой, — заметил Коул, и Саммер улыбнулась. Улыбнулась. Сладкой, солнечной улыбкой, но её полностью выдавали глаза, золотые ножи, которые могли разрезать живот более слабого человека, вытащить его внутренности и скормить ястребам.
— Количество денег не говорит о моей ценности. Если бы это было так, то на этом крыльце самой никчёмной личностью была бы я.
— Ты хочешь сказать, что никчёмная личность не ты…
А я. Из всех оскорблений в его адрес, ни одно и никогда не затрагивало его ценность. С другой стороны, в Голливуде ценность – это доллары, центы и власть. Но здесь, в этом разговоре, на этом крыльце, они, казалось, говорили о чём-то другом.
 
— Из нас двоих только один ведёт себя как осёл.
— Значит, ты не хочешь эту роль.
— Не за такие деньги.
Он отступил назад, отвернулся от неё и спустился с крыльца.
— До свидания, мистер Мастен, — крикнула Саммер с крыльца, и Коул повернул голову, чтобы на неё посмотреть. Девушка стояла, прислонившись плечом к одному из столбов крыльца, её руки всё ещё были скрещены на груди. — Так говорят на Юге, когда уходят. Это называется прощанием.
— А как называется то, когда человек совершает огромную ошибку? — крикнул он, открывая водительскую дверь Тауруса.
— Легко, — сказала она, оттолкнувшись от столба и шагнув к входной двери. — Это называется жизнью.
ГЛАВА 33
Я вошла в дом во время горячей дискуссии, мама и Бен сидели лицом к лицу за обеденным столом, разговор вёлся, по-видимому, на тему однополых браков. Бен, очевидно, придерживался мнения, что с этим всё в полном порядке…, а мама… ну, скажем так… мама была с Юга. Если в браке нет пениса, девственной вагины и проповедника, то это не считается браком. Лично я думаю, что два человека должны иметь возможность делать то, что они хотят, при условии, что их действия не причиняют вреда никому другому. Я подошла к дивану и решила не высказывать своего мнения, чтобы не обращать на себя ни чей гнев.
— Бен, — он проигнорировал меня, тараторя и отсчитывая на пальцах список его неотъемлемых прав.
— Бен! — на этот раз его голова повернулась ко мне. — Этот мудак ждёт тебя снаружи.
— Саммер! — упрекнула меня мама.
— Сейчас? — спросил Бен, направляясь к двери. — Ты…
— Нет, — перебила я.
— Что нет? — спросила мама.
Я застонала, Бен охнул, шокированный моим идиотизмом, а снаружи раздался длинный гудок. Бен помахал на прощание рукой и бросился к двери. Я закрыла глаза и почувствовала, как рядом со мной прогнулся диван. Открыв один глаз, я увидела маму, её голова откинулась на подушку дивана, имитируя мою позу.
— Плохой день? — тихо спросила она после долгой паузы.
Я смогла только кивнуть.
— Он очень красивый.
— Да уж.
Последовало долгое молчание. Я оттянула свою потную футболку. На крыльце было слишком жарко в купальнике и футболке.
— Что ты хочешь на ужин?
— Я собиралась приготовить лазанью «Стаффер»1. Хотела попробовать. Карла говорит, что она по вкусу как домашняя.
— Капуста с колбасой уже закончилась? — вздохнула мама.
— Да. Мы с Беном съели её на обед.
Некоторое время она молчала. Думаю, идея поужинать замороженной лазаньей пришлась по душе маме примерно так же сильно, как и мне.
— Хочешь поговорить об этом? — спросила она.
— Нет. Ещё нет.
— Он очень красивый, — повтор фразы не сделал это наблюдение менее очевидным.
— Я знаю, мама.
Мы больше не произнесли ни слова, и я задремала на диване, проснувшись первый раз, когда она накрыла меня одеялом, а второй – когда на кухне сработал таймер, и в комнате запахло сыром и мясным соусом.
Лазанья оказалась не так уж и плоха. Поев, мы сложили тарелки в раковину, и вышли на веранду. Чтобы не привлекать москитов, свет на веранде был выключен. Мы разделили между собой полкило клубничного мороженого, и на короткое время летняя жара оставила нас в покое.
Мама, поцеловав меня в щёку и похлопав по плечу, ушла в дом первой. Я осталась снаружи, мои ноги мягко упирались в крыльцо, покачивая кресло. Отказавшись от роли, которую предложил Коул Мастен, я рисковала. Сто тысяч долларов – это больше, чем мне когда-либо удалось бы заработать. Но дело было не в деньгах. А в уважении. Коул Мастен не испытывал никакого уважения ко мне, к этому городу, к нашему образу жизни. Это чувствовалось по запаху его кожи, это читалось на его красивом лице, было слышно в тоне его голоса.