Фартовый. Лихие 90-е (СИ)

— Не рановато для торговли? — хмыкаю я, останавливаясь.
— Ну ты же сюда явно не тюки пришёл таскать? — парирует она. — Мерзнешь ведь, паренёк. Давай тебя приоденем, а то…
— А то женилку застудишь! — фраза сама вылетает из моих уст.
Торговка удивлённо хлопает глазами. Пардон, мадам, я сам в шоке. Оказывается, помню вас прекрасно. И то, что у вас «лучшие „джинсики“ на всём рынке», по вашему мнению, конечно. И то, что сервис вы предоставляли необычный: у всех в палатках наряды примеряли, стоя на картонке, а у вы любезно расстилали кусок линолеума. И про женилку, которую вы вставляли к месту и не очень.
— Ты чё встал? — оборачивается Хан. — А ты, корова, давай, нахер иди!
Торговка отскакивает в сторону, а мы двигаем дальше. Доходим до основного здания стадиона и останавливаемся возле пристройки с надписью «Чайхана».
Хан стучит громко, по-хозяйски. Дверь открывает пожилой мужичок в тюбетейке и толстом ватном халате. В нос бьёт густой аромат варёного мяса.
— Хамсул Гамзатович, — мужичок сгибается в полуприседе, ждёт, когда мы войдём, и снова запирает дверь.
Ранний визит Хана его нисколько не удивляет. Мы заходим внутрь. От запаха голова кружится.
— Бешбармак нам, а потом чаю и лепешек! — отдаёт он приказ и проходит за столик у стены. — И быстрее неси!
Здесь тесно, но чисто. И пахнет мясом.
— Всё будет, Хамсул Гамзатыч, — мужичок скрывается в подсобке и почти сразу выплывает обратно.
Он несёт поднос с двумя дымящимися чашками. Ставит перед каждым из нас и исчезает. Я стараюсь смотреть на еду равнодушно, хотя ясно понимаю, что молодой организм переживает голод значительно острее, чем зрелый.
— Бери кисе, угощайся, — кивает Хан.
— Деньги менты отобрали, — говорю я. — Так что, благодарю, но нет.
— Ешь, угощаю, — отвечает он и, схватив ложку, накидывается на еду.
Он ест быстро и сосредоточенно, издавая громкие хлюпающие, чавкающие и всасывающие звуки. Я тоже беру ложку и приступаю.
В чашке налит густой бульон, в котором плавает тонкая широкая лапша, богато засыпанная мелко покрошенной бараниной. С голодухи заходит на ура. Я особо и вкуса не чувствую, черпая горячее варево.
Приканчиваем еду мы моментально. Хан отваливается назад на висящий на стене толстый и пыльный ковёр. Снова появляется хозяин заведения, на этот раз в сопровождении круглолицей девушки с чёрными косами. Она скромно смотрит вниз, не поднимая глаз. Собирает грязные тарелки и исчезает.
Мужичок расставляет пиалы и ставит заварочный чайник, из которого валит пар. Следом на столе появляется горка лепёшек, чашка с орехами и сухофруктами. А перед нами появляется нарезанное крупными ломтями варёное мясо, пучки зелени и ещё две пиалы ароматного бульона.
Хан делает глоток бульона и от удовольствия прикрывает глаза. При ближайшем рассмотрении он мне кажется лет на пять-шесть старше, чем я изначально определил его возраст.
А он силён. Я в сорок с плюсом уже тяжеловато отходил от бессонной ночи, а этот ничего, бульон хлебает и с каждым глотком будто сильнее становится.
— Почему не стал набирать при тузе и шестёрке? — Хан прерывает тишину нашей трапезы.
Хм, неожиданно. Следил, получается?
— А со мной почему не стал играть? — раскладывает на тонкой лепёшке куски мяса, зелень и сворачивает в рулет.
— Дай-ка и я себе шаурму накручу, — говорю, скорее, для себя, а не для него.
А что мне отвечать? Что с шулером играть — себя не уважать?
— Как понял, что колода краплёная? — Хан будто читает мои мысли. Сыплет вопросы, не дожидаясь ответов. — Почувствовал? Или сказал кто? Кто?
— По игре догадываться начал, ну и нащупал на паре карт…
— А чё ты раньше не приходил, если хорошо играешь?
— Да я и не знал что у тебя своя точка, — пожимаю я плечами. — Ты же к нам в казино ходишь всегда.
— Да чё ты гонишь! Все знали, а ты один не знал! Весь город знает.
Я снова пожимаю плечами.
— А чё у тебя эта сучка ментовская выпытывала?
— Да про катран твой спрашивала…
— Ты чё пургу несёшь! — зло обрубает он. — Катран мой её вообще не парит. Чё она хотела?
 
— Спрашивала…
Блин, да я хер знает, что ему говорить!
— Спрашивала хрень всякую. Как в катране оказался, насколько… насколько близко я тебя знаю…
— Эт ещё чё значит? — щурит он глаза.
— Ну, типа, если могу быть в курсе твоих дел.
— А ты чё сказал?
— Блин, я чё сказать то мог? Сказал, что вообще никаких отношений. Не стал говорить, что ты мне башку пробил.
— Мля, ты мне не напоминай, ты понял? А то я тебе в натуре пробью. Вас там всех за эту подставу на куски порвать надо, демоны, сука. А тебя особенно, ты понял? А Ленина твоего чугунного в жопу тебе засунуть, в натуре.
Это он про бюст, которым я его отоварил.
— Понял, не напоминаю, — киваю я.
— Ещё чё спрашивала? — нервно продолжает он. — Тебя сразу увели и чё делали там с тобой всю ночь, а? Только не вздумай мне семёрки плести, всосал?
— Так в кабинет завели и бросили. Я там несколько часов сидел на диване, массу давил. А потом пришла тётка, минут пятнадцать поговорила и всё.
— Что ещё спрашивала?
— Да одно и то же по кругу гоняла. Про работу тоже.
Он смотрит на меня так, будто рентгеном просвечивает. Долго смотрит. Не мигая. А я на него смотрю.
— Ты помнишь, что я тебе сказал? Если хоть слово, хоть буковку ей сболтнёшь, я тебя на кусочки порежу. Ты помнишь это?
Теперь не забуду, конечно…
— Да, — киваю я. — Как такое забудешь…
— Ладно, слушай сюда, — чуть наклоняется он в мою сторону. — Будешь делать, как говорю, я тебя не трону. Жить будешь нормально. А суку эту ментовскую я кончу, вот посмотришь. Скоро уже. А если узнаю, что ты ей клепал на меня, зубами загрызу, вот этими самыми!
Он открывает рот и демонстрирует мне тёмные, не слишком здоровые зубы.
— Будешь играть со мной, — понижает он голос.
— Где играть? — хмурюсь я. — У меня же работа.
— Нахер тебе это казино? Будешь реальные бабки со мной поднимать.
— Я краплёными не смогу, — мотаю я головой.
— Чё ты там прогундосил? — щерится он. — Жить захочешь — сможешь. Причём, жить, как король будешь!
— Хан, едем? — на пороге чайханы появляется Шарабан. — Мы ж сегодня с Тощим перетереть хотели. Так это, надо двигать, уже, а то он свалит и всё, считай, на неделю.
— Всё, — поднимается Хан. — Меня не ищи, я тебя сам найду, понял? Бывай, короче. И готовься. Игра большая будет. Поднимем хорошие бабки. Большой куш!
— А если не поднимем?
— А если не поднимем, — ржёт он, — значит кого-то опустим. Но не так, как ты подумал. На дно ямы опустим.
Они уходят. Я жду пару минут, когда они уедут к своему Тощему, а потом выхожу сам. Уже начало восьмого. До школы крупье, на которую меня отправила Ирина, еще два с лишним часа. Значит успею смотаться домой, душ принять и переодеться. Правда, придётся ехать «зайцем». Блин, надо уже с деньгами вопрос решить.
Так, новые районы у нас на севере города. В былые времена туда ходила «восьмёрка» и «пятьдесят второй». Через дорогу остановка, хотя остановкой назвать её сложно: скамейка без сидений и металлические основания без крыши. А ещё центр города называется. Долго вам ещё существовать в ожидании удобных мультимедийных остановок.
Вдали раздаётся треньканье. Точь-в-точь такое, как в ночь, когда меня не стало. Оглядываюсь по сторонам, а вот и источник — рассекает по середине дороги. И насколько я помню, кондукторы в трамваях встречались гораздо реже, чем в обычных автобусах. Запрыгиваю в заднюю дверь и с трудом втискиваюсь в салон. Раннее утро, народу битком.
На конечной пересаживаюсь на автобус и через остановку уже дома.Там заглядываю в киоск Маратика. Никого. Заметив мой интерес, алкаш, стоящий рядом, разражается пространной и не очень членораздельной речью, из которой я понимаю, что ларёк какого-то лешего оказался закрытым.
Я прихожу домой и обнаруживаю, что у меня нет ключей. Где они, ума не приложу. Может, выпали на диване у Марины, или, может быть, были изъяты при личном досмотре. Не исключено даже, что я их дома забыл. Но только нет их, и всё.