Подменная невеста клана Волковых (СИ)

Я облизала неожиданно пересохшие губы и, собравшись с мыслями, выдохнула:
— Некоторое время назад я попросила Яну найти для меня список ваших амурных побед...
На какой-то момент мне показалось, что в кафе даже стало холоднее, кондиционер что ли включили, или… Я вздрогнула, когда серебряная ложечка в руках Ярослава неожиданно громко ударилась о стенку чашки. Нежный фарфор зазвенел, и мне показалось, он треснет. Глядя на расслабленного Ярослава, который не то что не побледнел или покраснел, нет, он никак не поменялся в лице, только улыбка стала глубже и смешинка в глазах пропала.
— Я чувствую себя польщённым оттого, что вы интересуетесь женщинами в моём окружении, ведь вы, Мира, всегда были так холодны ко мне, и это неимоверно ранило мою душу.
«Паяц», — мелькнула мысль, когда он, склонив голову набок, состроил несчастное выражение лица. «А паяц ли?», — спросило что-то внутри меня. — «Ты же читала его досье. Такой человек, как Волков, может быть кем угодно, кроме паяца, и раз он ведет себя так, значит, уверен, что такое поведение принесет ему выгоду.» «Хладнокровен, жесток, мастер мимикрии», — всплыли в голове строчки досье, и на сердце что-то тяжело заныло. Я отвернулась к окну и долго смотрела в него. Мрачное тяжелое осеннее небо нависало над городом, рядом протекала река, столь же мрачная и тяжелая, словно налитая расплавленным свинцом. Странно, прогноз не обещал столь быстро портящейся погоды. Я вздрогнула и передернула плечами, бросив взгляд на висящий кондиционер - кажется, холоднее не делали. Я искоса посмотрела на все так же расслабленного Ярослава и, взяв себя в руки, вернулась к прерванному разговору.
— Вы должны меня понять, — я обняла чашку с чаем, надеясь хоть так скрыть нервную дрожь, охватившую меня, и согреть озябшие руки, и вдруг поняла, что чашка такая же холодная, как мои пальцы, а то и холоднее, она буквально обжигала. — Вы будете моим мужем, я так думаю…
Волков поднял бровь и посмотрел на меня с некоторым недовольством и, казалось, хищным интересом. Кажется, моя последняя оговорка его не то чтобы озадачила, а скорее повеселила.
— И поэтому я хотела знать о вас всё, а не только сухие строчки из официального досье, в которых вы настолько идеальны, что скоро можно будет выставлять вас в музее национального искусства.
— Мне лестно столь высокое ваше мнение, Мира, однако, мне кажется, вы сильно преувеличиваете.
Волков осторожно обнял мои ладони своими, заставив поставить чашку на стол. Его руки казались мне неестественно горячими, и почему-то сегодня прикосновение жениха вызывало неприязнь на грани с отвращением. Подобных эмоций рядом с ним я раньше никогда не испытывала, но возможно, это связано с прочитанным. В этот момент я вдруг поняла, что в кафе очень и очень тихо. Тихо настолько, что наше дыханье можно спутать с оркестром, и еще почему-то здесь мы одни, никаких других людей ни в зале, ни на улице. Я снова бросила торопливый взгляд в окно, чтобы убедиться в этом. Моё сердце с каждой секундой билось всё сильнее. Мне захотелось вырвать руки, разметать этот идиллический натюрморт на столе, достойный того, чтобы красоваться во всех соцсетях. Разбить стекло кафе, в котором в потоках дождя, — когда он начался? — я видела наше с Волковым отражение: красивый мужчина держит за руку красивую женщину. Мне хотелось закатить истерику и сбежать отсюда. Сейчас я даже не понимала, что здесь делаю, а еще мне было страшно.
— Вы не будете спрашивать, что содержалось в вашем донжуанском списке? — спросила я с некоторой тоской в голосе, не зная, какого ответа ждала. На самом деле я очень хотела, чтобы он не понимал, к чему я веду. Но Ярослав Волков легко улыбнулся, отпустил мою руку и, откинувшись на спинку кресла, спросил:
— Думаю, вас интересуют четыре имени: Агриппина Елизарова, Анастасия Зосимова, Юлия Вагнер, Мария Галич. Разве я не прав?
— Но в досье Яны гораздо больше имён, — неожиданно заметила я. А Волков хрипло рассмеялся:
— Сколько бы там не было имен, четыре или четыреста, это совершенно не должно вас волновать.— отмахнулся Волков, словно в его словах не было ничего необычного или страшного. — Ни одна из этих девушек не потревожит ваш покой своим существованием. Казалось, он утешал меня, а я смотрела на него и понимала, что оказалась права в своем безумном предположении. Сейчас в улыбке Ярослава, обычно спокойной, расслабленной, мне виделось что-то безумное.
  
Я легко улыбнулась, всё больше убеждаясь в собственной и ещё недавно, казалось, невозможной догадке. А потом осторожно накрыла ладонь Ярослава своей ладонью, несмотря на то, что еще секунду назад у меня его прикосновения вызывали отвращение, и спросила:
— Это вы убили этих девушек?
Волков неотрывно смотрел на мою ладонь, держащую его. Казалось, в этом простом жесте для него заключен целый мир или даже целая вселенная, что заставляло нервничать еще сильнее, а затем медленно кивнул:
— Они — моя ошибка, совершенная, пока я искал вас. Мне было так трудно вас найти, — пожаловался Ярослав с совершенно несчастным и одновременно безумным выражением лица. По спине пробежал холодок, и на сердце тянуще заныло. Почему-то немедленно захотелось проверить в сети признаки инфаркта и убедиться, что это все же он, но у меня на редкость здоровое сердце. Я продолжала молчать, держа руку Ярослава, пока он продолжал свой монолог. — Они могли бы беспокоить вас в нашем браке, а ваше спокойствие, Мира — это всё, что меня интересует. Если вы захотите, я уничтожу для вас весь мир, утоплю его в крови, просто укажите на того, кого вы ненавидите, и я сотру его в порошок.
Мне немедленно захотелось выкрикнуть:
— Вас! Тебя, Волков, я ненавижу тебя! — но я молчала. Я очень хотела что-то сказать, но не могла открыть рта, меня словно опутывала липкая паутина. Все больше, все плотнее. И света с каждой секундой становилось все меньше. Только желтые глаза Волкова начинали светиться, становясь единственным, что разрывало эту сгущающуюся тьму.
Я закрыла глаза, чтобы не видеть безумие, которое блестело в его взгляде. Из груди вырвался тихий смешок, переросший в истеричный смех и слёзы, текущие по глазам. Мой жених — маньяк.
А я смеялась, смеялась, смеялась... до тех пор, пока не проснулась.
***
«Приснится же такая гадость», — вздохнула я. Впрочем, ничего удивительного: я заснула за столом, за бумагами, в крайне неудобной позе и поплатилась за это. Всё тело болело и ныло, а в этом ярком сне сознание смешало всё, что могло, так сказать, намекая мне, что либо надо меньше работать, либо нормально отдыхать. Я потёрла переносицу и пошла умываться. Увиденное в отражении не радовало. Помятая, не выспавшаяся, а где-то в волосах запутался обрывок бумаги, которую я изорвала, но забыла выкинуть. Горничные у нас в доме хорошие, старательные, но я специально просила ничего не трогать на твоём столе. Так что хаос на нём вполне первозданный. Причесавшись пальцами и выкинув этот несчастный клочок бумаги, я умылась и почувствовала себя лучше. Сейчас ещё кофе, и я верну себе трезвость мышления. Надо разобраться с Марией Галич и Юлией Вагнер. Галич, которая тоже выпадала из возможной серии со своей смертью, больше похожей на самоубийство. Ну а Вагнер - поинтересоваться её судьбой сам бог велел. В конце концов, именно мы нашли её тело на той крыше. Я снова вернулась к столу, открыв большой альбом, который напоминал ту самую доску из криминальных сериалов. Вот вместо того, чтобы полагаться на то, чему меня учили в университете, использую методы, почерпнутые из фильмов. Впрочем, со слов нашего преподавателя, это тоже имеет право на существование. Неважно, что и как, лишь бы результат был. Открыв заложенную ярким жёлтым стикером страницу Елизаровой, я, немного посомневавшись, карандашом добавила запись: «Исключение из серии». Почему-то я всё больше и больше склонялась к тому, что это одно большое совпадение. Однако, возможно, после того, как я покопаюсь в делах Галич и Вагнер, я снова вернусь к Елизаровой, и уже с новыми данными сделаю какие-то другие выводы.