Время дикой орхидеи

Звон цикад сливался с биением ее сердца, высоким, тонким и частым, и смех щекотал ее изнутри.
Как волнующе было сбежать из дома под покровом темноты. Проскользнуть мимо ночных охранников и потом бесшумно плыть на лодке по ночной реке, по берегам которой шуршало, потрескивало и квакали лягушки.
Лишь освещенные окна в конце чужого сада вызвали у нее испуг, и звон цикад сразу принял угрожающий оборот.
Она пробиралась за Дунканом между деревьями, поднялась за ним по ступеням в домик.
– Погоди, – прошептал он. – Я сейчас зажгу свет.
Ли Мей слышала, как он что-то ищет. Загорелся слабый огонек, оттеснил темноту в углы комнаты и наколдовал силуэты стола и кровати.
– Что это здесь?
– Это садовый павильон. Я здесь играл с раннего детства. Но тогда он был полуразрушенный. Моя сестра иногда удалялась сюда читать.
Ли Мей пугливо огляделась.
– А если кто придет?
Улыбка светло блеснула на его лице:
– В это время уже никто.
Он упал на кровать и протянул к ней руки. Ли Мей непроизвольно обхватила себя руками.
– Ты передумала?
Она малодушно помотала головой: нет.
Это было ее желание – найти место, где бы они могли быть одни. Где ей не нужно было опасаться, что их увидят рыбаки и, смеясь, будут кричать что-нибудь непристойное. В китайском домике в Кулит Керанге, который принадлежал ей, было нельзя. В течение дня всегда кто-нибудь мог войти, а ночью слишком велика была опасность, что Дункан попадется в руки охране. Попадись им она одна, у нее быстро нашлась бы отговорка, но чужой мужчина на участке…
Это место, которое по рассказам Дункана было таким уютным, показалось ей наоборот жутковатым. Древесина и камень пахли новым, но под ними скрывался вечный запах моря. Как будто павильон однажды, много-много лет назад погрузился на дно и лишь с трудом был заново отвоеван у океана.
Что-то подстерегало в его тени. Не то чтобы злое. Скорее печальное чувствовалось здесь. И запретное.
Ей нельзя было здесь находиться.
– Только поцелуи, Ли Мей. Обещаю.
Она сделала над собой усилие и легла к нему на кровать. В объятиях Дункана она чувствовала себя защищенной. Его сердцебиение, его запах мокрой от дождя травы и нагретого солнцем камня успокаивали ее.
С Дунканом было все равно что на море. Тихо, но не всегда молчаливо; его голос, слова, которые он говорил, заставляли в ней что-то вибрировать, то тихо и мягко, то сильнее, иногда высоко и захватывающе. С Дунканом она чувствовала себя дома, он был большой серебряной звездой на небосводе, по которой она направляла свой парус. Которая неизменно сопровождала ее путь.
Его поцелуи прогнали ее страх.
– Нет. – Дункан не дыша отстранил ее от себя, вытянул ее руку у себя из-под рубашки.
– Я не хочу останавливаться, – пролепетала она.
Его взгляд испытующе скользил по ее лицу.
– Ты уверена? Я могу подождать, понимаешь?
– Я не хочу больше ждать, – настаивала она и спросила себя, откуда у нее берется мужество.
Дункан медленно стянул рубашку через голову, расстегнул свои брюки. Ли Мей беспокойно разделась и тут же пожалела об этом, как только взгляд Дункана прошелся по ее телу.
– Я знаю, у меня мало чего есть, – пожимая плечами, она пыталась стряхнуть с себя стыд, что в ней даже не намечалось таких округлостей, какие были у Феены и Шармилы.
– Более чем достаточно, Ли Мей, – хрипло произнес Дункан. – Более чем достаточно.
Она хватала ртом воздух, когда руки и губы Дункана странствовали по ее телу. Заново его формируя. Слишком маленькие холмики ее грудей разрастались до мягких подушек, между которых он зарывался лицом; ее жесткий живот, ее заостренные тазовые кости стали текучими, как вода. Его губы коснулись сокровенного углубления, и жар его тела заставил ее кожу звенеть, как цикады.
Твердая плоть прорвалась к ней между ног и принялась пробивать себе путь внутрь ее. Это было омерзительно и в корне неверно.
Она искала слово, одно-единственное слово, что-то вроде «нет»… Которое внезапно обернулось непонимающим и непостижимым «да». Тепло волна за волной сотрясало ее, наполняя ее незнакомым, новым, странным чувством счастья.
 
Так вон оно как.
Дрожащими пальцами Дункан гладил ее лицо, прорисовывая контуры ее гордого носа, почти великоватого для ее девичьего лица. Закрытые веки, мерцающие, как перламутр, и рот, похожий на розовый зев орхидеи. Он казался себе беспомощным и был рад, что Ли Мей прижималась к нему, давая ему опору.
Так вон оно как бывает, когда женщина вожделеет не только телом, но каждым волокном своего бытия.
Он хотел что-то сказать – что-нибудь утешительное, может быть, или что-то значительное, но голова была пуста, язык был полон вкусом Ли Мей – вкусом терпкого меда, соленого молока и шафрана.
Она открыла глаза, пристально посмотрела на него из своих узко сбегающих глаз, темных и бездонных, как глубокий колодец.
Она говорила так тихо, что ему приходилось читать по ее губам.
Я ждала тебя всю мою жизнь.
 
31
 
Потаенные дни и краденые часы ночами были в этом жарком августе, к началу знойного сентября. Огонь солнца, пылающая темнота и вожделение обдавали их потом, и каждый день походил на игру в прятки на тлеющих углях. Каждый день был еще одной каплей, которая испарялась из исчезающей лужицы того времени, что им оставалось. Скоро Дункану придется после отпуска вернуться на борт. И скоро должен вернуться из поездки отец Ли Мей.
– Он очень строг к тебе? – прошептал Дункан в шуме прибоя, наполняющем павильон.
Он гладил ее по щеке, потом ниже по шее и по плечу; его пальцы не могли различить, где кончается кожа Ли Мей и начинается шелк ее блузы.
– Только иногда. – Улыбка осветила ее лицо в маслянистом свете лампы цвета благородной чайной розы. – Но то, что я встречаюсь с тобой тайно, то, что я тут делаю с тобой, ему уж точно никак не понравится. Моей матери тоже.
Они нашли сообщницу в лице Шармилы, которая сама была по уши влюблена в своего Гаруна и пребывала в нетерпеливом ожидании свадьбы. И в лице Джо, которая после тщетных попыток утолить свое любопытство в конце концов приняла тот факт, что ее брат по вечерам встречается с кем-то в павильоне, но не хочет сказать с кем.
Улыбка на лице Ли Мей вспыхнула и погасла; ее глаза наполнились слезами:
– Я так боюсь за него.
На прошлой неделе в море случилось что-то зловещее. Вначале сильный грохот, похожий на взрыв, нарушил торжественное пение псалмов в Сент-Андрусе. Многие сочли это грубым нарушением воскресного покоя взрывами в ходе расширения и освоения прибрежной полосы у Телок Айер. Но это продолжилось поздним вечером и ночью и вызвало еще большее неудовольствие. Другие приняли это за сигнальные выстрелы с Форта Кэнинг или за морское сражение – может быть, с китайскими пиратами, которые назойливо как саранча время от времени совались в местные воды. Но утром понедельника тишину разорвал могучий удар, громовой и резкий, будто сам бог-громовержец развернулся во всю свою уничтожительную мощь.
То был час, когда в пятистах милях к югу от Сингапура, в Зондском проливе между Явой и Суматрой под небом, черным от дыма и сажи, извергся вулкан островка Кракатау, исторгая в воздух огонь, пепел и камни, а море вздыбилось в смертоносном потоке.
После разрушения телеграфной связи с Явой новости в Сингапур просачивались лишь по каплям, и город лежал как остров блаженных вдали от событий и мог лишь догадываться, какой ад творился на Яве и Суматре и на всех других островах вблизи и вдали; речь шла о смытых с лица земли деревнях и тысячах погибших.
– Наверняка с ним ничего не случилось. – Дункан притянул Ли Мей к своей груди. – При морском землетрясении нигде нет более безопасного места, чем посреди океана.
– А вдруг он в это время как раз причалил к одному из этих берегов… И именно там вышел на берег… – Ее пальцы вцепились в его спину, ища опоры. – И я все время думаю: что, если боги накажут меня, отняв у меня отца? За то, что я нашла в тебе?