Время дикой орхидеи

Тихо бормотала река по ту сторону сада, более оживленно била о причал из камня и дерева, который он велел построить для своей лодки. В сырых лугах приглушенно квакали лягушки, и где-то над его головой тявкал геккон в балках веранды.
Большой дом он построил себе, почти такой же большой, как Истана, дворец султана Джохора.
Ослепительно белыми были высокие, просторные комнаты на двух этажах, с темным, полированным деревом полов, балок и лестниц, возведенных просто и скромно, почти скупо. Дом, пронизанный светом, был невесом, нежно подсвеченный зеленью деревьев и кустов, весь в солнечных зайчиках от ряби на воде. Дом был воздушный, пропитанный дыханием реки, предвестием близости моря. Взмахами крыльев и пением птиц, шорохом сизых стрекоз.
Он назвал свой дом Кулит Керанг. Как и корабль. Скорлупка раковины.
В эту ночь стояла драгоценная тишина, благотворная после бурных предыдущих четырех дней веселья.
Эта свадьба была опьяняющим праздником в доме невесты, украшенном чем только можно, с навесом, ведущим до Клинг-стрит, с балдахином из шелка и с цветочными гирляндами. Висванатан пригласил половину Сингапура, по меньшей мере индийскую часть и многих китайцев. Гости Рахарио, горстка его лучших мужчин, таких же оранг-лаут, как он, полностью потерялись в этой толпе, шумливой и праздничной.
Четыре дня были заполнены с утра до позднего вечера торжественными ритуалами и жестами, а вечером четвертого дня большая церемония достигла своей кульминации. После ритуальных омовений, жертвоприношений и воззваний к богам невеста и жених обменялись подарками в виде роскошных одежд, и Рахарио забрал свою невесту из рук ее отца. Они украсили друг друга гирляндами из цветов, и семь раз обошли вдвоем вокруг костра, потом проехали по всему городу в открытом, украшенном цветами экипаже от Клинг-стрит через реку Сингапур и сюда, к дому Рахарио.
В голове его все еще стоял шум от монотонного пения и молитв на языке, которого он не понимал, от пронзительной, лязгающей музыки, болезненной для его слуха. От всех голосов, от звонкого смеха и аплодисментов, от шума, который производило множество людей в небольшом пространстве. От блеска и сверкания золота и ограненных драгоценных камней, от светящихся красок – красной, желтой, белой. Роскошные орнаменты и узоры повсюду, от которых у него голова пошла кругом.
От всех этих воскурений и запаха крови ему было дурно, от интенсивных запахов шафрана и куркумы, от испарений множества тел и от панахам, воды с тростниковым сахаром, кардамоном и черным перцем, которую новобрачные пили вместе.
Он тосковал по открытому морю и его покою. По шуму волн и ветра, который был заодно с его сердцебиением, его дыханием. По ясному, свежему воздуху на палубе и по бескрайней, одинокой дали.
О том, чтоб больше не терзали воспоминания о другой свадьбе.
О свадьбе на ветру, в лодке между прохладным морем и вольным небом. О крови и слизи рыбной чешуи под руками и о мягкой, золотистой коже женщины, которая обещала ему себя навсегда.
Лилавати уже ждала его. В комнате на верхнем этаже, в которой они отныне будут лежать рядом как муж и жена.
Она сидела на краю широкой кровати, распустив по плечам свои блестящие волосы. Вздрогнула, когда он вошел. Ее рука, украшенная, как и ступни, филигранным орнаментом из хны, метнулась к вырезу халата из красного шелка и стянула его теснее, и браслеты – красные и серебряные, покрывавшие ее руки чуть не до локтя как часть доспехов – резко зазвенели. При этом она все-таки улыбалась, и ее темные глаза сияли.
– Сегодня счастливейший день в моей жизни, – прошептала она.
В те недели, которые прошли со дня их обручения, они говорили между собой совсем мало. Не больше нескольких фраз.
Как ты смотришь, если я найму для тебя женщину в услужение? Или ты возьмешь кого-то с собой из дома?
О, лучше нанять, большое спасибо!
Ничего, если я поставлю где-нибудь в углу святилище? Оно совсем небольшое, ты его и не заметишь.
 
Как хочешь.
Ему хотелось бы, чтоб она перестала на него так смотреть. Как будто он принц, сошедший с облака, чтобы спасти девственницу от чудовища. Мечта юной девушки, вошедшая в плоть и кровь. И все же в нем пробудился голод обладания ее девственным телом.
Он повернулся к ней спиной и стянул через голову длинную вышитую рубашку.
– Я… я тоже должна раздеться? – прошептала она у него за спиной. – И лечь?
Он почувствовал, как его прошиб пот. Такая брачная ночь – это было не то что предаваться вожделению на каком-нибудь острове. С девушкой, женщиной, которая была ему чужой и такой же оставалась. Была ему чужой, даже если телесно он и пропадал в ней, на немногие, слишком короткие миги сладострастного опьянения. Забвения, которое смягчало боль, но неспособно было исцелить.
Много у него было таких за последние четыре года.
– Как хочешь.
Глухое биение пульса пробралось ему в затылок, в сторону черепа.
Он услышал шорох и повернулся. Сжимая халат обеими руками, она вытянулась на кровати и улыбалась ему, во взгляде было волнение и страх, но прежде всего желание, полное ожидания.
– Свет погасить? – спросил он, ложась.
– Как тебе лучше.
Он помедлил. Статуя божества на столике у кровати решила за него. Суджата принесла эту статую в дом сегодня вечером перед тем, как со слезами распрощаться с дочерью. Отвратительный кобольд с синим цветом кожи и самодовольным выражением лица.
Свет погас, ночь заполнила комнату.
Он стянул с себя брюки, распахнул ее халат и склонился над ней. Аромат рассыпанных цветов жасмина мешался с запахом розового масла и сандалового дерева, исходившим от ее волос. С тяжелым, пряным запахом ее кожи, как от глубоко вспаханной, сырой земли, и биение пульса в его затылке стало сильнее.
Его губы лишь бегло коснулись ее рта; ему не понравилось, как ее губы разомкнулись ему навстречу. Ее груди под его ладонями были полными и тяжелыми, талия тонкой, а тугой живот и округлые бедра сбегались в мягкое руно, под которым тлел тихий жар.
Она дрожала, тяжело дышала, неумело гладила его плечи и что-то лепетала, и это звучало маняще.
В нем что-то порвалось. Красная молния полоснула глаза. Голод, перекинувшийся в неистовую алчность.
Он грубо схватил ее руки и прижал их к простыне, развел коленями ее ноги и ворвался внутрь. Он наслаждался тем, как разрывалась ее девственная плева, как она судорожно сжалась и вскрикнула, наслаждался трением, шелушением. Пьянел от собственного насилия и вскрикнул, когда это опьянение разрядилось ярким взрывом.
Тяжело дыша, откинулся на другую сторону кровати. Искры пульсировали за сетчаткой глаз, болезненно стучали молотки в черепе, и только черный, свинцовый сон принес ему облегчение.
Лилавати неподвижно смотрела в темноту, между ног у нее все было изрыто и все саднило, было липко от семени и крови. Ее мечты были раздавлены, как цветы, сердце ее было растоптано. Пока она не собралась с силами, чтобы перевернуться и тихо плакать в свою подушку.
 
11
 
Паланкин резко затормозил в крытом подъезде.
Пол Бигелоу выпрыгнул и расплатился с саисом, коричневое морщинистое лицо которого было искажено гримасой спешки и залито потом. Широкими шагами торопливо взбежал по лестнице. Лошадь затопала прочь, и наемная повозка укатила в облаке красной пыли.
– Добро пожаловать домой, туан Бигелоу.
Бой Один ничем не выказал удивления ранним и неожиданным возвращением господина; может быть, он уже знал, некоторые новости распространяются быстрее, чем цветочная пыльца по воздуху.
Мина дворецкого тоже не выражала волнения, когда Пол подал ему ружье.
– Отнеси это, пожалуйста, в кабинет и положи на комод за дверью.
– Так точно, туан!
– Пусть Яти запрягает, едет на склады и ждет там туана Финдли, как бы долго это ни продлилось. И скажи ему, пусть будет осторожен, в городе сущий ад.