Любовь и Хоккей (ЛП)

Мысленно тоже. То тут, то там все еще случались плохие дни, но она справлялась с ними лучше. Она не была такой скрытной в отношении них. Она научилась лучше просить о помощи, когда она в ней нуждалась.
Сказать, что я была горда, было бы преуменьшением.
— Твой папа никогда не смотрел фильм ужасов? Ничего хорошего не бывает от пребывания на чердаке, - бормочет она с набитым чипсами ртом.
— Не все смотрят фильмы ужасов ради развлечения, Риггс. Да ладно, у него, наверное, там куча дерьма, и мы обещали, что поможем ему пройти через это. - Я иду к коридору. Лестница для нас уже спущена.
Мой папа хочет немного прибраться в доме, клуб "Фурий" собирал ежегодные благотворительные пожертвования, так что мой папа, будучи моим отцом, хотел принять участие. Раз или два в год в "Фуриях" устраивался центр пожертвований игрушек, одежды - словом, всего, что только можно было придумать, чтобы передать детям, находящимся в приемных семьях, или бездомным. Однажды став Фурией, ты всегда будешь Фурией.
— Я не была здесь с тех пор, как была ребенком. Я не помню, чтобы здесь было так пыльно, - говорю я, добравшись до вершины. Мне было двадцать два, и я не была здесь с шести или семи лет.
Мой папа перебирает полку со старыми коробками, когда поворачивается ко мне лицом. Я только что заметила, как сильно постарел мой отец за эти годы. Я думаю, мы все видим своих родителей такими, какими они были, когда мы были маленькими. Мы становимся слепы к их старению. Его некогда каштановые волосы стали темнее, в них пробегают серебряные пряди. То же самое и с его бородой. Гусиные лапки в уголках его глаз кажутся более заметными, а морщины на лице более обильными.
— Привет, пап, - тихо говорю я, обнимая его за талию и притягивая в объятия, которые он дарит в ответ. Знакомый запах Old Spice проникает в мои чувства, и это заставляет меня чувствовать себя как дома.
— Привет, Салли, малышка, - говорит он в ответ, и я улыбаюсь.
Я отстраняюсь от наших объятий. 
— Привет, мое второе дитя, - говорит он Риггс, наблюдая, как она скептически оглядывается по сторонам.
— Все, что я хочу сказать, это то, что если я найду какие-нибудь записи убийств или доску для спиритических сеансов, я ухожу.
Мы с папой смеемся над ней, она всегда была королевой драмы.
— Где Бишоп? Я думал, что он будет с вами, ребята.
Я направляюсь в угол чердака, вытирая палец о пыль, которая лежит на одной из многочисленных коробок. Это займет целую вечность.
— Сегодня день рождения его школьного тренера по хоккею. Он празднует со своей семьей в Олтоне на выходных, - бросаю я через плечо, открывая коробку и просматривая ее.
— Откуда мне знать, что пожертвовать, а что выбросить? - Кричит Риггс напротив меня.
— Если он выглядит сломанным или непригодным для использования, выбросьте его. Если это что-то от Валор, фотографии или что-то в этом роде, оставь это, в противном случае пожертвуй, - говорит папа, и я киваю, начиная с моей первой коробки.
Коробки, кажется, распаковываются сами по себе, когда мы все находим ритм. В основном я достала свои детские фотографии, свои старые награды, табели успеваемости. Как будто эта область на чердаке - полоса воспоминаний. Время от времени я показываю отцу одну из фотографий, и мы будем смеяться.
Я думаю, они имеют в виду именно это, когда говорят, что ты никогда не узнаешь ценность момента, пока он не станет воспоминанием. Были времена, когда я отдала бы все, чтобы снова стать ребенком. Несмотря ни на что, у меня было удивительное детство. Мне довелось проехать с отцом через всю страну, и не было ни одного момента, когда я не чувствовала бы, что он меня любит.
Я была одним из счастливчиков.
Я даже нашла фотографию Бишопа с тортом на лице, которую я отправила ему. Его ответ был прост:
— Поделись этим с кем угодно, и я причиню тебе боль.
Этот вечер постепенно превратился в приятный. Риггс играла на своем телефоне Don't Stop Believing, и мы все объединились в гармоничную поющую группу. Мой отец играл на воздушной гитаре, в то время как мы с Риггс были ведущими вокалистами.
  
Приближался припев, и я пыталась удержаться от смеха над своим отцом достаточно долго, когда он попытаться взять эту ноту. Я посмотрела вниз и заметила прямоугольную коробку среднего размера. Я поднимаю бровь, вытирая ее ладонью.
Пыль раскрывает мое имя. Валор написано сверху черным фломастером.
Я не уверена, что именно подсказало мне, что это не просто коробка с фотографиями, но я знала. По моим рукам пробежали мурашки, а по спине пробежала дрожь. Музыка не доходила до моих ушей, когда я сняла крышку.
Мне казалось, что я смотрю в бездну тьмы. Это место, где прятались все монстры, и я смотрела на них. Мои пальцы, дрожа движутся к содержимому, осторожно поднимая его.
Открой, когда ты закончишь учебу.
Открой, когда влюбишься.
Открой, когда я тебе понадоблюсь.
Открывай, когда тебе нужны ответы.
Открывай, когда у тебя начнутся первые месячные.
Открыть, когда… Открыть, когда… Открыть, когда…
— Валор! Где ты по вокалу? - шутит мой папа.
Волна тошноты накрывает меня, и эмоции, которые я так долго скрывала, начинают бурлить внутри меня. Слезы наворачиваются на мои глаза, и я прикусываю нижнюю губу зубами. От того, что у меня сводит живот, меня тошнит.
Я смотрю прямо в свое прошлое, и оно смотрит на меня в ответ.
Сотни писем заполняют эту коробку. Все они с разными этикетками, написаны одним и тем же почерком. Я никогда не видела их раньше. Я не думаю, что мне это было предназначено. Мои руки дрожат, когда я продолжаю смотреть на них сверху вниз.
Она прикасалась к ним. Ее пальцы коснулись каждого из этих писем, чтобы положить их в эту коробку. Мои пальцы касаются чего-то, с чем она соприкоснулась. Это самое близкое чувство, которое я когда-либо испытывала к своей маме.
— Эй, Салли, девочка, что случилось?
Мой отец теперь стоит позади меня, и я знаю, что прошло всего мгновение, прежде чем он понял, что я нашла. Я никогда, ни разу не злилась на своего отца. Я не думаю, что сейчас злюсь, но я в шоке. Я расстроена, я чувствую себя обворованной.
— Вэл…
— Как давно они у тебя, папа? - Я прерываю его, кладу письма в коробку, закрываю ее крышкой и поднимаю с пола. Я стою с ними в руках, поворачиваясь к нему лицом.
— Как долго? - Я повторяю, мое горло начинает сжиматься, посылая боль в грудь. Начинают капать слезы, и я пытаюсь поймать их рукавом.
— Она послала их, когда тебе было двенадцать, - говорит он тяжелым голосом. Веселье в его тоне исчезло. На его месте стоит человек, который пытается побороть свою боль.
В течение многих лет они были у него здесь, наверху. Годы. Он знал всю боль, через которую я прошла. Все вопросы, которые у меня были, и он получал эти письма от нее в течение многих лет и никогда не говорил мне.
— Как ты мог? - Прохрипела я. Боль в моем голосе грубая. Я чувствую, как всплывает каждое слово, оно словно лезвие бритвы.
Знаете ли вы, каково это - быть чужим в своем собственном зеркале? Смотреть на себя и не знать, какова твоя вторая половина? Чем старше я становлюсь, тем хуже мне становится. Я меньше похожа на своего отца и больше похожа на привидение.
Папа прочищает горло, проводя рукой по волосам:
— Нам с тобой давно следовало поговорить об этом, Салли. - Он делает паузу. — Как родитель, я должен иметь ответы на все вопросы для своих детей, но это было то, о чем я ничего не знал. Они не дали мне инструкции, как с этим бороться, Валор. Я просто пытался защитить тебя.
Мне хочется кричать, орать. Я хочу разозлиться на него. Но я не могу. Даже после того, как он скрыл это от меня. Я знаю, что мой отец никогда бы намеренно не причинил мне вреда. Я знаю, что он любит меня. Но от этого боль не становится меньше. Это не избавляет от этой нее.