Скиталец (ЛП)

Ее страх перерос в ужас. Если бы он хотел убить ее, это было бы одно дело; это было бы сделано быстро. Но то, как он был навис над ней, то, как он прижимал ее к земле…
— Лара, — сказало оно.
Лицо Военачальника вспыхнуло перед ее мысленным взором. Она билась под удерживавшей ее нечеловеческой хваткой, пинала и шлепала, не обращая внимания на боль, когда ударялась о твердое тело.
— Лара, — снова сказал бот, и его голос проник сквозь ее ужас.
Она замерла. Голос бота был точь-в-точь как у Ронина. Тяжело дыша, она посмотрела ему в лицо. Один из его глаз был поврежден, в глазнице застрял зазубренный кусок металла в форме диска. Другой был знакомого оттенка зеленого.
— Ронин? — прохрипела она.
— Кто же еще это может быть?
— Я думала, ты ебаный железноголовый! — ее ужас утих, сменившись ужасом, когда ее осенило осознание. — О Боже мой! Что с тобой случилось? Больно?
Она подняла руки, чтобы коснуться его лица, но он отвернулся прежде, чем она прикоснулась к нему.
— Прямо сейчас я почти ничего не чувствую.
Лара положила руки ему на щеки. Он потянулся, чтобы убрать их, но остановился, когда она сказала:
— Не надо, — его металл был теплым под ее ладонями.
— Я вижу страх в твоих глазах, — сказал он. — Тебе не обязательно смотреть на это.
— Я думала, ты один из них. Если бы я знала, что это ты… Я бы никогда не боялась тебя, Ронин, — еще одно осознание поразило ее, на этот раз ударом в живот. — Я в тебя стреляла? О, черт!
— Ты промахнулась, — его губы изогнулись в подобии улыбки. — Как-нибудь поговорим об этом. Ты ужасный стрелок.
— Не похоже, что я когда-либо раньше стреляла из винтовки. Боже, ты дерьмово выглядишь! Что случилось? — она осторожно провела большим пальцем по диску, торчащему из его глаза; диск не сдвинулся с места. Ее глаза, и без того щиплющие, затуманились.
— Ловушка, — он положил руку ей на лицо, вытирая слезу с ее щеки голым металлическим пальцем. — Почему ты плачешь?
— Посмотри на себя, — она опустила глаза, оглядывая его изуродованную грудь, почерневший металл его рук, торчащие из него куски шрапнели.
Одна металлическая бровь опустилась — другая не могла пошевелиться — и он, казалось, нахмурился. Он мягко отвел ее руку от своего лица и отстранился. Он дополз до лестницы, волоча за собой правую ногу, и, ухватившись за перила, поднялся на ноги.
Лара вскочила и поспешила к нему.
— Позволь мне помочь.
— Нет. Я сам справлюсь.
— Черт возьми, Ронин. Позволь мне хотя бы вытащить эту дрянь из твоей ноги, — от беспомощности у нее остался кислый привкус во рту.
— Прошел восемнадцать миль с этой дрянью в ноге. Могу пройти еще немного.
— Почему ты такой чертовски упрямый? — она прошла мимо него и присела на ступеньки, оказавшись на уровне его глаз. — Позволь мне помочь.
— Я просто такой, какой я есть, — Ронин выпрямился, раскинув обожженные руки в стороны. — Посмотри на меня.
— О чем ты говоришь?
— Не притворяйся, что я когда-либо был или буду человеком. Я просто напоминание обо всем, что ты ненавидишь.
Она уставилась на него, не веря своим ушам. Почему он так себя ведет? Что она сказала, чтобы вывести его из себя на этот раз?
— Я не ненавижу тебя. И, конечно, ты не человек. В любом случае, это сильно преувеличено. Ты Ронин.
— Я видел выражение твоего лица. Ты не можешь смотреть на меня, и я не могу винить тебя за это.
— Ты думаешь, это из-за этого? Серьезно? Я была в ужасе за тебя!
— Какая у тебя должна быть причина ужасаться за меня?
— Я знаю, ты называешь это дезактивацией, а не смертью, но… ты выглядишь так, будто был чертовски близок к этому. Может, ты и крепче меня, но тебя все равно может взорвать.
— Это повреждение в основном поверхностное. Я… переносил и худшее, — он опустил взгляд, выражение его лица было нейтральным. — Могло быть хуже. Тебе не нужно лить слезы из-за меня. Я здесь. Я сказал тебе, что вернусь, и вот я здесь.
Ее глаза все равно горели.
— Но ты мог и не вернуться, — сердито сказала она и бросилась к нему, обхватив руками его торс. Он пошатнулся, но она держала крепко. Не обращая внимания на запах, она сосредоточилась на его твердости, его жаре.
  
Поскольку большая часть его кожи исчезла, способность Ронина регистрировать прикосновения была ограничена — необработанными данными, немногим превышающими базовые показания давления и расчетную температуру. Несмотря на это, объятия Лары были теплыми и сильными. Это был жест не страха или неуверенности, а облегчения. Она обняла его так, словно у нее, возможно, никогда не будет другого шанса, словно она никогда не собиралась его отпускать, и она была права, говоря, что он мог никогда не вернуться.
Как он мог быть настолько слеп к тому, через что заставил ее пройти, когда оставил ее вот так?
— Нам не стоит думать о том, что могло бы быть, — сказал он, с большой осторожностью обнимая ее. Без более точных датчиков в его коже было слишком много шансов на ошибку. Небольшое превышение его силы могло раздробить ей кости. — Это случилось, и это все, что у нас есть.
— Ты должен передо мной извиниться.
— Мне жаль, что я ушел.
— Нет. За то, что думаешь, что для меня важно, как ты выглядишь.
Ее слова вихрем пронеслись через его процессоры, оседая глубоко в памяти, пока он размышлял над их значением. Его внешность действительно имела для нее значение, но не в том смысле, в каком он думал; ей было все равно, бот он или человек, только то, что он был… самим собой. Она действительно заботилась о его благополучии.
— Похож на дерьмо прямо сейчас, верно? — сказал он, не в состоянии сформулировать свои более сложные мысли.
— Это еще мягко сказано, — она усмехнулась.
— Прости. Теперь ты извинишься передо мной?
— Мне не за что извиняться, — когда он открыл рот, чтобы ответить, она перебила его. — Я промахнулась. И ты мог бы просто позвать меня по имени и избежать всего этого, вместо того чтобы пугать меня до чертиков.
— Дерьмо. Довольно универсальное слово… Мне жаль, Лара Брукс. Это не входило в мои намерения.
— Я знаю, — она отстранилась и оглядела его, веселье исчезло с ее лица. — Чем я могу помочь?
— Почти ничем. Клиника — единственное место, где можно исправить все повреждения. Ты можешь помочь извлечь часть осколков и удалить поврежденную кожу. По крайней мере, тогда мы сможем обменять часть этого на металлолом и получить от этого небольшую прибыль.
— Это отвратительно.
— Я — нечто большее, чем сумма моих частей, — сказал он, и она наклонила голову. Еще одна цепочка мыслей, которую он не смог адекватно объяснить. — Это практично. Если их удалят в клинике, они, скорее всего, оставят материал для повторного использования, не предлагая компенсации.
Он разжал объятия и оперся рукой о перила, чтобы удержаться на ногах. С помощью своего единственного оптического прицела он посмотрел на второй этаж. Ему придется обращаться с этим точно так же, как с лестницей в том подвале: медленно, ступенька за ступенькой.
— Я переложил инструменты в рюкзак. Отнеси их наверх. Встретимся там.
— Хорошо.
Ронин ждал, пока она поднимется первой, прикидывая предстоящий путь. Его восхождение было медленным, но ритмичным — скрип перил, стон шагов, глухой стук поврежденной ноги. Снова и снова, пока он, наконец, не достиг вершины, спустя одну минуту и двадцать две секунды.
Он шел к своей спальне, опустив голову, и смотрел на металлические поверхности своей груди и живота, на обугленную одежду и оплавленную кожу. В настоящее время Ронин мало походил на человека, но она обняла его и проявила заботу о его состоянии. В ту первую ночь она не сделала бы того же.
Они оба так сильно изменились за такое короткое время.
Когда он вошел в комнату, Лара разложила инструменты на сундуке. Некоторые из них были испачканы сажей или опалены, рукоятки искорежены от жара пламени.