Магия и кровь

Тете Элейн нужно было защитить нас от него. Вполне правдоподобно. Но если Джастин просто не смог взломать альманах, вряд ли это остановило бы его — нет, он пошел бы гораздо дальше, раз уж был в таком отчаянии. Как Элейн удалось удержать Джастина, неизвестно. Точно так же неизвестно, как и то, почему мы, дети, забыли ее. Как и то, почему она умерла.
А главное, как правильно заметил Люк, неизвестно, зачем все это Джастину. Бессмыслица какая-то.
Глаза Люка мечутся по экрану, ищут новые наводки — возможно, ему не меньше моего хочется понять, почему его покровитель так поступил.
— У меня тут видео, погоди. — Люк запускает единственный видеофайл, мы наклоняемся поглядеть.
На экране женщина — темно-коричневая кожа, короткая кудрявая стрижка: тетя Элейн. Глаза у нее красные, опухшие, в уголках морщинки, слишком заметные для ее лет. Первые две минуты она с недоумением смотрит в камеру.
Потом начинает говорить.
— Иногда люди оказываются совсем не теми, кем ты их считал. — Она сцепляет пальцы. Этот жест сильно напоминает мне собственную привычку ломать руки, когда я нервничаю. — Вероятно, это очевидно. — Уголок ее губ дергается, но бледная улыбка тут же гаснет.
Видео обрывается.
Люк вздыхает и снова принимается копаться в планшете.
— Ничего интересного.
Я не готова так сразу списывать это видео.
— Какая на нем дата?
— Девятое января две тысячи тридцать восьмого.
— А когда была попытка переписать генетические данные? Когда были созданы файлы, которые хотел загрузить Джастин?
Пальцы Люка порхают по экрану — и после паузы он оборачивается ко мне через плечо и губы у него кривятся:
— Девятое января две тысячи тридцать восьмого.
Джастин! В тот день он стал не тем, кем она его считала, поскольку попытался испортить генетические данные нашей семьи. Мне становится нехорошо. Она так о нем говорила, на ее лице было такое выражение… Они не просто сотрудничали. Отношения между ними были гораздо глубже. Трудно назвать словами признаки влюбленности, но самих влюбленных видно сразу.
— В тот день умер папа Джастина, — говорит Люк.
— Что?!
— Он лежал в хосписе, в Бриджпойнтском реабилитационном центре. Рак. Джастин в этот день каждый год берет выходной и исчезает.
Я выпрямляюсь на табурете.
— Моя тетя была медсестрой. Если она работала в той больнице, возможно, там они и познакомились. Ты смог узнать об этом что-нибудь?
— Нет, а то бы написал тебе.
Тогда я снова горблюсь.
— То их фото в больнице — может, они вместе работали?
Слова вылетают сами, и я рада, что могу сказать Люку что-то, что я знаю, не упоминая о колдовстве.
— Над чем?
— Пока не знаю, — вру я. — А ты можешь узнать дату ее смерти?
Люк снова барабанит по экрану. Я слежу за его движениями. Написано, что тетю Элейн зарезали в темном переулке где-то в Ричмонд-Хилле, в часе езды к северу от центра Торонто. Я пробегаю глазами по строчкам — и вижу дату.
Девятое января две тысячи тридцать восьмого.
День, когда Джастин пытался испортить наши семейные данные, день, когда умер его отец, день, когда тетя Элейн записала видео, — и, очевидно, день, когда ее убили.
Я ерзаю.
— Ты сказал, что Джастин одиннадцать лет назад изобрел геномоды?
— Да. — Люк проводит ладонями по лицу и вздыхает. — Первую установку он построил сам, с нуля. Даже не стал договариваться ни с какими фирмами. — В его голосе звучит внезапный энтузиазм. — Ее выставили в Научном центре Онтарио. Джастин теперь держит ее у себя в кабинете вместе с пробной моделью первого «Ньюсапа».
— Значит, твоя первая любовь теперь у всех на виду.
За это Люк испепеляет меня взглядом.
— Даже странно, что он сохранил первого «Ньюсапа»: он же напоминает ему о неудаче.
Первые образцы были совсем примитивные — громоздкие дорогущие версии небольших домашних роботов, которые умели разве что включать и выключать свет. В основном они предназначались для богатеев, которым деньги некуда девать, и одиноких людей, которые брали огромные кредиты ради механических друзей, потому что не могли без компании.
 
Взгляд Люка прикован к планшету.
— Потому-то он ее и держит. Джастин из тех, кому нравится, когда ему напоминают о неудачах в прошлом.
Живо представляю это себе. Джастин смотрит на пробную модель «Ньюсапа» с голубой кожей и вспоминает свою единственную неудачу, стараясь забыть о том, что теперь он директор многомиллиардной корпорации.
— А когда Джастин сделал свое чудесное открытие?
Энтузиазм у Люка мигом гаснет, голос звучит тише.
— Восьмого января две тысячи тридцать восьмого. — Он смотрит на меня. — Думаешь, они открыли геномоды вместе, а на следующий день она…
А на следующий день все пошло под откос.
Тетя Элейн была зачем-то нужна Джастину, а он был нужен ей. Вместе они должны были избавить нас от генетической аномалии. А может быть, хотели еще и вылечить папу Джастина.
Вместо этого Джастин сделал величайшее открытие столетия, а потом умер его отец, а мою тетю зарезали и бросили в переулке.
Я стискиваю кулаки. Теперь я уверена, что геномоды Джастин открыл не в одиночку.
С восьмого до девятого января что-то изменилось.
Всего лишь день. Его хватило, чтобы моя веселая, улыбчивая тетя Элейн, только что помогавшая совершить один из величайших научных прорывов в мире, осталась лежать мертвая на улице.
Наверное, смерть отца поспособствовала этим переменам, но как она могла заставить Джастина пойти против тети Элейн и ее родных? Может, что-то не заладилось в их договоренности помогать друг другу?
Дверь в кухню распахивается, я едва не падаю с табурета. Входит бабушка и при виде нас с Люком поднимает бровь.
Я тут же кошусь на планшет — но Люк уже все убрал с экрана.
Бабушка улыбается такой улыбкой, от которой у меня поджимаются пальцы на ногах. Улыбкой, в которой читается полная противоположность самой идее улыбки.
Я булькаю и бешено машу рукой в сторону Люка:
— Это Люк, он работает стажером в «Ньюгене», у нас генетическая совместимость.
Еще это тот мальчик, которого я должна хладнокровно убить, если мы хотим сохранить свою магию. Вероятно, бабушка, ты помнишь его покровителя Джастина, которому моя тетя каким-то образом помогла совершить великое открытие. Еще он шантажировал нашу семью генетическими данными и, возможно, убил мою тетю. Ты же знаешь тетю Элейн, правда, бабушка? Ту самую, о которой все вы отказываетесь говорить?
— Здравствуй, Люк, — говорит она. — Пойдите-ка погуляйте, что ли.
Люку не нужно было вырасти рядом с моей бабушкой, чтобы уловить, что это не предложение, а приказ. На самом-то деле бабушке надо быть на седьмом небе от счастья, раз мы с Люком общаемся. Это значит, что я выполняю задание.
Но это не значит, что она хочет, чтобы все происходило у нее на глазах. Она не хочет, чтобы Люк бывал у нее в доме, рядом с ней, чтобы она смотрела на него, живого и настоящего, надеясь, что я его убью. Это словно смотреть, как рушится на глазах магическая чистота, ради которой она столько трудилась.
Она хочет, чтобы я разобралась с ним подальше отсюда.
Меня охватывает злость, я прикусываю губу, чтобы не наговорить такого, о чем потом пожалею. Я даже не знаю, какими были бы эти слова. Знаю только, что грубыми и обидными.
Люк слезает с табурета и неискренне улыбается в ответ бабушке:
— Конечно, мэм.
Бабушка сияет еще пуще.
— Вот и хорошо.
  
Глава двадцатая
 
Тихим и мирным семейство Томасов не назовешь. По крайней мере, обычно. Но когда мы с Люком выходим из кухни в пустую переднюю и спускаемся по ступеням крыльца, в доме царит мертвая тишина.
Люк запускает пятерню в волосы, потом что-то набирает в телефоне. Воздух по-летнему теплый и мягкий. Небо темнеет, на улице появились бегуны. Кругом витает тот неуловимый августовский аромат, острый и сладкий, который так и наполняет ноздри и много у кого вызывает аллергию.