Что известно реке (ЛП)

Мы завернули за угол и наткнулись на моего дядю. Он выглядел измученным, как будто бы хотел заняться работой, но до этого должен был выполнить миллион задач. Он торопливо двигался к нам, неся в руках какой-то сверток.
— Дядя? — позвала я.
— Уитфорд, я хотел бы поговорить с племянницей, — сказал мой дядя. Он подождал, пока Уит отойдет, а затем обратился ко мне, сосредоточив все свое внимание. — Я хотел бы извиниться за произошедшее ранее. Я потерял самообладание и не хотел показаться грубым. Прости меня.
Я посмотрела на художественные принадлежности в его руках.
— Я подумал, что ты захочешь начать делать наброски и рисовать.
Он рылся в моих вещах? Я сглотнула нервный комок эмоций, поднявшийся в горле. Дядя не имел права рыскать по моей комнате. Словно она тоже принадлежит ему. Я спрятала письмо моей матери в рукавах одной из накрахмаленных рубашек на пуговицах. Карточка с изображением врат лежала в кармане моих прогулочных брюк.
Нашел ли он их?
Выражение его лица стало замкнутым и отстраненным, вернувшись к своему обычному состоянию. Солнце светило прямо на меня, но это не помешало волне ледяных мурашек пробежаться по моему позвоночнику.
— Я хотел бы, чтобы ты перерисовала изображения в храме, por favor. Вот твои карандаши и набор красок.
Дядя передал их и позвал:
— Уитфорд, присмотри за ней.
Он порылся в глубоких карманах жилета и извлек наружу полусгнившую сандалию. После того, как он осторожно застегнул ремешок, носок обуви вспыхнул лазурным пламенем. Уит принял замаскированный под обувь светоч.
— Обязательно.
Дядя Рикардо бросил на Уита многозначительный взгляд, теребя легкий шарф на шее. Он был в клеточку и выглядел не сочетающимся с остальной грубой одеждой моего дяди.
— И меня нужно держать в курсе, не забудь.
— Не забуду, — Уит кивнул ему, и дядя Рикардо удалился.
— О чем? — спросила я.
— С чего бы ты хотела начать? — спросил Уит, забирая у меня вещи.
Его отказ делиться чем-либо начинал раздражать. Но я не стала на этом зацикливаться; это маленький остров и в конце концов я добьюсь от него ответов. А пока, похоже, мне предстояло поработать. Я не ожидала, что дядя позволит мне изобразить что-то из египетских рельефов или картин. Это было удивительно и… Любопытно. Он из кожи вон лез, чтобы заставить меня чувствовать себя нежеланной гостьей, а теперь еще и принес мне мои принадлежности? Это было как-то странно и непонятно… Разве что он зашел в мою комнату с единственной целью — покопаться в моих вещах.
Это могло означать лишь то, что я под подозрением. Насколько я могу судить, он мог мучиться вопросом, а не рассказали ли мне мои родители о своем пребывании тут чуточку больше, чем должны были.
Тем больше причин пробраться в его комнату.
— Я хочу зарисовать портик, — сказала я.
Мы вернулись в храм, и я нашла удобное место, чтобы комфортно разместиться. Положив на колени большой альбом для рисования, я начала рисовать колонны, увенчанные пальмовыми листьями. Оттенки, пусть и выцветшие со временем, дали мне достаточно впечатлений, чтобы я поняла, какими они были изначально, когда краска была свежей. Смелые красные, зеленые и синие цвета стали пастельными. Уит сидел рядом со мной, вытянув вперед длинные ноги, скрестив их в лодыжках и облокотившись спиной на невысокую стену. Он наблюдал за моей работой.
— Это действительно нечто, — сказал он, когда я закончила первый скетч.
— Ты умеешь рисовать?
— Ни капельки, — лениво протянул он. — Моя сестра — художница.
Он замолчал, и я подняла взгляд от своей работы. Его голос стал мягким и практически оберегающим. Словно он был готов на все, лишь бы она была в безопасности.
— Правда?
Я выждала, уже привыкшая к его тактике отвлечения внимания, и выгнула бровь.
Он рассмеялся.
— Ее зовут Арабелла, ты, любопытная бестия.
Моя бровь осталась на месте.
 
— Она замечательная. Бесконечно любопытная, как и ты, — сказал Уит, закатив глаза. — И мы очень близки. Она обожает свои акварели. Подозреваю, что она предпочла бы остаться в стране, чтобы писать картины, а не проводить сезон в Лондоне.
— Я слышала об этом, — я сделала паузу. — Танцы звучат весело.
— Это совершенно не так. Накрахмаленная одежда, отвратительные светские беседы и решительные мамаши, навязывающие своих столь же решительных отпрысков всем подходящим холостякам страны. И в кадрили нет ничего интересного.
Я сморщила нос.
— Звучит, как разделка мяса.
Увидев его сконфуженное выражение лица, я добавила:
— В Аргентине моим любимым куском мяса была кадриль.
— А в Англии кадриль — это ужасно скучный танец.
— Не знаю, я никогда ее не танцевала.
— Я лучше съем стейк. Можешь поверить мне на слово.
Это вывело меня из равновесия.
— Нет, не могу.
Он опустил ресницы и окинул меня неверящим взглядом.
— Умная девочка.
Воздух между нами затрещал, как от электрического разряда, который пронесся между нашими дыханиями. Его глаза опустились к моим губам. По моим щекам разлилось тепло. Меня охватило желание вздернуть подбородок, приблизить губы к его губам. Но я осталась неподвижной, кровь шумела в ушах. Уит отвернулся, сжав челюсти.
Мгновение упущено, и разочарование выбило меня из колеи, как таран. Уитфорд Хейс был ужасной, абсурдной идеей. Он работал на моего дядю. Он знал многое о моих родителях, правда, отказывался делиться. Он слишком много пил и, вероятно, флиртовал с каждой встречной. Трудно было чувствовать себя особенной, если я была всего лишь каплей в море.
Но он спас мне жизнь. Заботился о моем комфорте. Вставал на мою сторону в спорах с дядей.
Уит отодвинулся, закрываясь ото всех.
— Полагаю, — начала я, желая втянуть его в беседу. Я подняла кисть и начала раскрашивать верхушку одной из колонн в сочный, мягкий, зеленый цвет, напоминающий мне о море. — Ты тот холостяк, в которого матери постоянно бросают своих дочерей, рассчитывая на помолвку.
Уит некоторое время молча смотрел на меня. Затем он скривил рот в отвращении.
— Ты помнишь, что я говорил подходящих? Ты путаешь моего старшего брата со мной.
— У тебя также есть брат.
— Верно, — его лицо исказилось от раздражения. — Портер.
— Значит, тебе не досталось ни одной юной леди? — продолжила я.
— Кто-нибудь тебе говорил, насколько ты невыносимо раздражающая?
— Говорили только, что я невыносимо любопытная.
Он рассмеялся.
— Хорошо, Оливера. Я был кадетом уже в свои пятнадцать, мне купили место, когда я был еще в яслях. Я не видел англичанок уже много лет, — он поднял глаза от рисунка, чтобы встретиться с моим взглядом. — А ты? Имеешь кавалера, ухаживающего за тобой?
— Не совсем, но, полагаю, кто-то будет, если я этого пожелаю.
Уит напрягся, его губы слегка сжались.
Любопытная реакция, которая одновременно и взволновала, и напугала меня.
Его голос остался бесстрастным, но я не поверила.
— О?
— Мои родители выбрали сына консула. Эрнесто Родригес. Он как раз тот тип людей, которого одобрила бы моя мать. Вежливый и воспитанный, со связями, из старой аргентинской семьи.
— Повезло ему.
— Я не могу понять, сарказм ли это, — сказала я.
— Нет, — предсказуемо ответил он.
— Лжец.
— Я продолжаю говорить тебе, Оливера. Не верь ничему, что я говорю.
Затем, он отвел взгляд. Я продолжила работу, прищурившись рассматривая одну из колонн и пытаясь разобрать иероглифы, но рельефы были слишком далеко. Я встала и протянула ему свой альбом, стараясь не размазать краску. Я смахнула пыль и подошла ближе к высеченным в камне рельефам, нахмурив брови. Здесь были сотни незнакомых мне символов, рисунки различных людей и разных видов одежды.
— Оливера.
— Ммм?
— Не могла бы ты подойти сюда?
— Через минуту.
— Сейчас.