Тринадцать часов

— Сейчас они у меня запрыгают! — Маленький коса протянул руку. — Дайте мне трубку. Я тоже с ним поговорю.
— Расскажите, пожалуйста, о том, что случилось вчера, — начал Гриссел, садясь во главе овального стола, лицом к двери. Здоровяк уже сидел напротив, облокотившись о столешницу и беспрестанно теребя рукой кончики вислых светлых усов.
— Это не я, — буркнул он, не глядя на Гриссела.
— Мистер Гейсер, давайте начнем с начала. Мне известно о вчерашнем инциденте…
— Как бы вы поступили на моем месте, если бы сын Сатаны спутался с вашей женой? Что бы вы сделали?
— Мистер Гейсер, как вы узнали, что Адам Барнард и ваша жена…
— Все мы грешники. Но он не раскаивался. Никогда! И не прекращал грешить. Поклонялся кумирам. Мамоне. Предавался распутству! — Гейсер мрачно покосился на Гриссела и добавил: — Он верил в эволюцию!
— Мистер Гейсер!
— Он сын Сатаны. Сегодня он горит в аду…
— Мистер Гейсер, как вы узнали о том, что произошло? — Гриссел чувствовал, что его терпение на исходе.
Гейсер передернул плечами, словно придавая себе сил.
— Вчера, когда она вернулась… она плохо выглядела, и я спросил, что случилось… — Гейсер положил лоб на руки и посмотрел на столешницу. — Сначала она ответила: «Ничего». Но я-то ее знаю… Я снова спросил: «Крошка, что с тобой случилось?» Она села на диван и все время отводила глаза. Тогда-то я и понял: произошло что-то очень плохое… — Гейсер замолчал. Очевидно, ему очень не хотелось заново переживать то, что было.
— В какое время она вернулась?
— В три… примерно.
— Что было потом?
— Потом я сел рядом и взял ее за руки. И она разрыдалась. А потом сказала: «Медвежонок… давай помолимся!» Она крепко схватила меня за руки, помолилась и сказала: «Боже, прости меня, ибо Сатана… — Гейсер сжимал и разжимал кулаки; лицо его кривилось. — Ибо Сатана сегодня вошел в мою жизнь». Тогда я снова спросил: «Крошка, что случилось?» — но она сидела с закрытыми глазами… — Здоровяк закрыл лицо руками.
— Мистер Гейсер, я понимаю, как вам сейчас тяжело.
Гейсер покачал головой, не поднимая глаз.
— Моя Мелинда… — Голос у него пресекся. — Моя крошка…
Гриссел молчал.
— Она попросила Господа простить ее, ибо она слаба. Я спросил, не украла ли она чего-нибудь, а она ответила: конечно нет. И все повторяла: Евангелие от Иоанна, глава первая, стих восьмой. Наконец я не выдержал и спросил, что же она сделала. Тогда она открыла глаза и ответила, что согрешила в кабинете Адама Барнарда, потому что оказалась не такой сильной, как я думаю. Ей не удалось победить дьявола. Я спросил, что за грех она совершила, и она ответила: «Плотский грех, медвежонок, смертный грех прелюбодейства…» — У Гейсера сорвался голос, и он замолчал, закрыв лицо обеими руками. Бенни Гриссел с трудом удерживался, чтобы не вскочить и не хлопнуть здоровяка по плечу, чтобы утешить его, привести в чувство. Сам он с двадцати пяти лет привык к скептицизму и отказывался верить чему-либо без доказательств. Когда над головой человека занесен карающий меч правосудия, человек способен на все — на душераздирающие истории, на слезные отповеди, на благородное негодование по поводу ложного обвинения, на решительный протест, на глубокое раскаяние или приступ жалости к себе. Представители рода человеческого способны лгать на удивление искусно. Иногда им удается обманывать даже самих себя, и они совершенно искренне убеждены в своей мнимой невиновности.
Поэтому Гриссел не встал со своего места и не ринулся утешать Гейсера. Он сидел и терпеливо ждал, пока здоровяк перестанет плакать.
Галя Федорова нажала кнопку, и на неоновой вывеске под крышей заплясали лампочки. От их мерцания зал клуба сразу погрузился в сумерки.
— Можете подождать здесь, — сказала она Вуси, показывая на стол и стулья вокруг танцплощадки. — Выпить хотите?
— А чай у вас есть?
Управляющая улыбнулась:
— Я прикажу, чтобы вам заварили.
И ушла.
Вуси прошелся между столиками. С ночи их еще не расставляли.
 
Он снял стулья с одного стола и сел. Выложил перед собой блокнот, ручку, мобильник. Огляделся по сторонам. Справа вдоль стены длинная барная стойка, обшитая толстыми брусьями. Стены разрисованы парусниками и сценами кораблекрушений. Между кораблями — неоновые черепа с костями. Слева, у служебного входа, стоят вертушки и электронное оборудование, а в центре разместился танцпол. Наверху подготовлены места для диджеев. Вверху, под потолком, висят стробоскопы и прожекторы. Сейчас все светодинамические установки выключены. На всех четырех стенах огромные динамики.
Вуси попытался представить, как же здесь все было вчера ночью. Сотни людей, громкая музыка, извивающиеся в танце тела, мерцающий свет. А сейчас здесь тихо, пусто и… как-то не по себе.
Страшно ему в этом ночном клубе.
Как и в этом большом городе. Все дело в людях, подумал Вуси. Раньше он служил в Кайелитше — жутковатом пригороде, где убийство и насилие считаются обычным делом, где стоят лачуги из картона, где царит ужасающая бедность и где люди изо дня в день борются за выживание. Но обитатели Кайелитши встречали его с радостью. Он олицетворял собой закон и порядок. Он сам вышел из народа, и простые люди относились к нему с уважением и охотно шли ему навстречу.
Девяносто процентов преступлений, совершаемых в таких бедных пригородах, раскрываются сразу, что называется, по горячим следам. А здесь, в городе, все гораздо сложнее. Приходится заранее обдумывать каждый свой шаг, каждое слово, ко всем искать подход… Здесь все друг другу враги и все друг друга подозревают. Он здесь чужой. Недаром его мать говорит:
— Сейчас никто никого не уважает. Вот что плохо при новой власти.
Мама работает в Книсне. Она вырезает из дерева слоников, а потом долго шлифует и полирует их, пока фигурки не становятся как живые. Но торговать своими фигурками в придорожном ларьке рядом с лагуной мама отказывается наотрез:
— Потому что ни в ком нет почтения.
«Новая власть» для нее олицетворяет все, что находится «на том берегу», за мутными водами Рыбной реки и реки Мзимвубу. Но «дома», то есть в Гвилигвили, работы нет. Поэтому она оказалась как будто в ссылке; в новом мире она чувствует себя изгоем. Ей неуютно, хотя за покупками она выбирается нечасто, всего раз в неделю. Все остальное время она сидит перед своей хижиной из кровельного железа в Южном Кайалету, вырезает слоников и ждет, когда сын позвонит ей. Вуси специально купил ей мобильный телефон, чтобы чаще разговаривать. Еще ей звонит Зукиса — сообщает, сколько ее фигурок продали непочтительным туристам.
Вуси вспомнил о патологоанатоме Тиффани Октябрь, стройной молодой женщине. У нее такие же добрые глаза, как у его матери, такой же мягкий голос, за которым как будто кроется большая мудрость.
Позвонить ей? Пригласить куда-нибудь? Вуси сжался от страха.
Согласится ли она пойти на свидание с коса?
«Почему бы и нет? Попробовать-то стоит», — сказал Гриссел.
Вуси нашел в блокноте номер морга. Набрал цифры. После нескольких гудков ответила секретарша. Вуси набрал в грудь побольше воздуха и сказал:
— Будьте добры, позовите, пожалуйста, доктора Октябрь.
Но тут мужество покинуло его; страх того, что она ответит «нет», разъедал внутренности, как раковая опухоль. Испугавшись, он нажал отбой.
Вуси выругал себя на коса и тут же позвонил Бону Купидону, единственному знакомому ему сотруднику отдела по борьбе с организованной преступностью. Купидон сидел в Южном Бельвиле. Пришлось долго ждать, прежде чем Купидон ответил своей обычной самоуверенной мантрой:
— Говорите!
Вуси поздоровался и спросил, что им известно о Геннадии Демидове.
Купидон присвистнул — как всегда, демонстративно.
— Кто же не знает Гену! Мы зовем его Царем, понял намек? Братец, ему принадлежит весь город, ну, не весь, но почти весь. Проституция, наркотики, шантаж, отмывание денег, сигареты…