Семиозис

Наконец желчь обожгла мне нос и лишила обоняния. Я выжидал, тяжело дыша. Я закончил, вытошнил все, абсолютно все. Я уложил мох на жижу и умыл лицо – растер слезы рукавом. Благодаря соли на губах во рту стало чуть чище.
Я встал. Стекловары скрипели и свистели. Сосна так и не отняла ладони от лица. Я заковылял к Роланду. Может, это не то, о чем я подумал? Нет. Я знаю, как выглядит зажаренная туша. Это должно было стать едой. Канг смотрел в землю. Мари стояла перед Клетчатым, и по ее лицу текли слезы. Я еще никогда не видел, чтобы она плакала. Никогда.
Та самка, которая играла на флейте, подошла и встала рядом с Клетчатым. Раскинув руки, она что-то сказала нам – и стала ждать ответа. Позади нее стекловары трещали между собой. Я посмотрел на Мари. Она вздохнула.
– Большое вам спасибо, – сказала она мягко, хотя ее лицо говорило совсем о другом. Она повернулась к стекловарам. – Числа – это мерило, и нас стало меньше. Мы пришли с миром, – продолжила она. – Мы останемся мирными, несмотря ни на что. Сейчас я должна хвалить Роланда. Он был таким, каким и должен быть фипп-мастер: притягательным и нежным и всегда, неизменно, уверенным – львом среди мужчин. Он был таким, каким должен быть член этой миссии, – готовым на все, чтобы устроить хорошую первую встречу наших народов. Он отдал все. Я буду предполагать, – проговорила она звучным голосом, хоть и продолжала плакать, – что у вас были добрые намерения. Я и правда верю, что вы поступали уважительно. Мы не можем принять вашу доброту, хоть и благодарим вас за нее. Думаю, Роланд не будет покоиться мирно. Я точно не буду – все оставшиеся мне дни, сколько их ни будет. Могу только надеяться, что мы что-то построим на наших многочисленных недоразумениях. Не сомневаюсь, что мы вас озадачили. Мы и дальше будем так делать.
Она повернулась к нам.
– Най? Канг? Сосна? Вы хотите что-то добавить?
Сосна повернулась и послала Роланду воздушный поцелуй.
– От лица всех женщин Мира, – сказала она и, содрогнувшись, отвернулась.
Канг напряженно сказал:
– Он был добр к своим зверям. Всегда добр.
Я выпрямился, меня повело, но я все равно заговорил:
– Он не был другом. Обычно он раздражал, но он был хорошим фипп-мастером и старался быть дружелюбным, и мне будет его не хватать. Правда.
Мари взяла ложку, принесенную вместе с Роландом, и подошла к дружелюбной самке. Она изобразила процесс копания, издала какие-то стекловские звуки и попыталась показать, что ей нужно нечто вроде ложки, но большое.
– Мы его закопаем, – сказала она. – Нам всем будет проще, если вы принесете нам инструменты и выберете место.
После долгой суматохи и щелканья какая-то самка ударила основного. Опять крики – такие громкие, что ушам больно, – и размахивание руками и еще удары. Я посмотрел на Мари.
– Я ведь обещала их озадачить.
Но это было сказано не как шутка.
Какой-то работник наконец подбежал к нам с лопатой из панциря краба.
– Где? – спрашивала Мари снова и снова, указывая на разные места, и после новых споров Клетчатый указал на край той поляны, где мы стояли, – но вид у него был нерадостный.
– Начинай, – скомандовала она Кангу, а потом изобразила, будто пьет, и проверещала: – Чик!
И они все вздрогнули, и какой-то работник принес нам воды в ведрах из коры. Она показалась мне сладкой, необычайно сладкой, и я смыл изо рта и горла вкус желчи – и сразу понял, что рвоты больше не будет. Что-то из сказанного Мари изменило мои чувства, только я не понимал, что это было. Я сложил руку лодочкой и протянул воду кошке. Она попила – и отправилась помогать Кангу копать.
Очень скоро я его сменил. Мне необходимо было копать. Нужно было копать, чтобы не начать бить стекловаров по их неподвижным пучеглазым мордам. Не обязательно им было оказаться настолько отвратительными. Не обязательно было жарить Роланда. Лопата врезалась во влажную землю. Стекловары продолжали орать друг на друга.
Если они нас боялись, то им следовало лучше с нами обращаться. Им следовало накормить нас, поговорить с нами, пойти с нами в Радужный город. Им следовало иметь свой собственный красивый город. Им не следовало сжигать Стивленда. Им следовало петь, а не верещать, а от их верещанья у меня уже голова заболела. Им следовало иметь котов и одежду, и им следовало быть понятными. Им не следовало бить друг друга… Сосна окликнула меня и указала: шесть основных подрались друг с другом, а потом две самки попытались их разнять и тоже начали орать и замахиваться кулаками друг на друга.
Мари наблюдала за всем этим так, что было понятно: она что-то узнает. Я снова начал копать. Стекловары совсем не похожи на то, ради чего я пришел. Они вонючие тупые дикари. А Роланд… то, что они сделали с Роландом, – это ужасно. Я все время думал об одном и том же.
Я запыхался. Кошка прервалась, чтобы пожевать какой-то корень. Стекловары продолжали орать, но уже не дрались.
Мари похлопала меня по плечу.
– Сосна немного покопает. Ей нужно чем-то себя занять, – негромко сказала она.
– А что, если они нас не отпустят?
– Думай про наше задание.
Однако, судя по ее голосу, она сама себе не верила.
– Думаю. Предполагалось, что мы подружимся. Но я не хочу.
– Понимаю. Думаю, что тоже не хочу иметь их в друзьях, но нам надо жить с ними в мире.
Мари сама закончила рыть могилу и достала оттуда кошку. Мы взялись за углы циновки, на которой лежал Роланд, и спустили его вниз. Падая, он развалился. Мари первой бросила на него землю, и ей принялась помогать кошка, сбрасывая землю в яму своими большими задними лапами. Я ушел к своему рюкзаку, достал серебряные бусины-семена, которые собирался принести назад, чтобы попытаться найти себе подружку, и посыпал ими Роланда.
Мы засыпали могилу землей до конца. Кошка попрыгала сверху, чтобы примять холмик. Мари повернулась обратно к стекловарам. Ссорившиеся разделились на две группы. Они принялись еще громче кричать друг на друга и на нас, размахивая руками. У некоторых были палки. Я огляделся, решая, куда бежать, если они нападут. Вот только они бегают быстрее нас. Я держал свой рюкзак, словно щит.
– Чик! – крикнула Мари. Они начали затихать. – Чик! – повторила она и бросила на них такой взгляд, каким можно было бы огонь развести. – Спасибо, что не мешали. Уверена, что вы в недоумении. А мы в еще большем недоумении и так разочарованы, что я не смогла бы этого выразить, даже если бы мы говорили на одном языке. Это вряд ли изменится в ближайшее время, и меня это очень тревожит.
Она приказала мне снова играть. Мне не хотелось, но я все-таки повторил песню дяди Хиггинса, на этот раз позволив моим чувствам наполнять ноты. Прозвучало похоже на стекловаров – очень похоже, резко и немелодично. Нам не следовало сюда приходить. Вот о чем я играл: что провел слишком много времени не там, где надо, и увидел такое, о чем и знать не хотелось. Они не перестали спорить, даже пока я играл.
Пара работников принесла нам еду. Мари картинно их поблагодарила, хотя еды было немного: четыре плоские ореховые лепешки, миска рагу с луком и жесткими жуками-снежинками и корзинка с несколькими бархатными листьями и помидорами. Листья мы отдали кошке. Я совершенно не наелся.
– А они нас отпустят? – спросила Сосна. – Если мы в ближайшее время не пойдем обратно, то зимой через горы перебраться не сможем.
– Надеюсь, – откликнулась Мари. – Нам было поручено встретиться с ними и выразить нашу надежду на дружеские отношения.
– Мы это сделали, – заявил я.
– Да, сделали, – согласилась Мари.
Вид у нее был встревоженный – возможно, даже испуганный.
Как только с едой было покончено, нас отвели в небольшой шатер. Земля в нем была покрыта листьями лука.
– Духи, – буркнул Канг. – Для них.
Он покачал головой. Шатер не пропускал свежий воздух. Я слишком устал, чтобы заснуть, но лег на листья лука – и моментально заснул.
Когда я открыл глаза, Канг пользовался горшком. Запах стал еще хуже, чем раньше. Мари подсунула руку под клапан шатра и возилась, пока не достала до колышка, чтобы открыть его. Солнце вставало. Стражники, стоявшие снаружи, что-то сказали.