Помещик. Том 1. Сирота
– А это не одно и то же?
– Нет. Они, конечно, карбонаты, но очень разные.
– Чаво?! – переспросили оба мужика.
– Карбонаты. Соли угольной кислоты.
Тишина.
Только стоят и глазами хлопают, словно коровы.
– Угольная соль это.
– А-а-а-а… – протянули Устинка и Егорка, обозначив кивок. Но понимания в глазах не добавилось.
– Только помалкивайте. Понятно?
Несколько секунд паузы, и они оба засмеялись. До слёз.
– О чём молчать то? – всхлипнув, спросил Устинка. – Полседмицы голову себе морочим. И теперича вот – несколько горстей ни к чему не годного белого песка получили.
– Велика тайна! – добавил Егорка, вытирая слёзы.
– Белый порошок сей зело ценен и полезен сам по себе. Но мы далее пойдём. Так что за дело. Что расселись?
Посмеиваясь и поглядывая на Андрейку как на дурачка, оба холопа всё же принялись за порученные им дела. Устинка напильником наточил пригоршню мелких опилок сначала с какого-то старого бараньего рога, найденного на пепелище. А потом, подменившись, уже Егорка «напилил» опилок и со старого топора.
Андрейка же вида не подавал и ждал, готовя горшок с крышкой. Когда же парни закончили, он смешал поташ и эти опилки в горшке. Накрыл притёртой крышкой, сделанной из осторожно оббитого, а потом и поправленного обточкой черепка. И, придавив крышку камнем, поставил горшок на угли. Прокаливаться.
А пока это «варево» готовилось, занялся изготовлением железного купороса, то есть тупо макал топор в купоросное масло. Ждал какое-то время. И, вынимая, пихал топор в горшок с водой, давая раствориться тоненькому слою железной соли серной кислоты. И повторял это нехитрое действие по кругу.
Так до вечера и провозился.
А утром наступил момент истины.
В том горшке, что прокаливался в костре, образовалась жёлтая кровяная соль, которую легко удалось отделить перекристаллизацией, то есть залив горшок водой, отфильтровав через тряпочку нерастворимый остаток и выпарив раствор. Точнее, даже не выпарив, а просто упарив, чтобы повысить её концентрацию. А потом этот раствор он вылил в тот горшок, куда «смывал» железную соль.
И тут же пошла реакция – на дно выпал белый осадок, отфильтровав который, парень с особым трепетом разложил на лоточке, сделанном из бересты. И стал ждать.
– Опять белый песок какой-то? – хохотнул Устинка, которого всё больше и больше это стало забавлять.
– Смотри-ка… – ударив ладонями себя по бёдрам, Егорка, уставился на «продукт». А тот, рассыпанный тонким слоем по лоточку бересты, довольно уверенно синел, окисляясь на воздухе.
Устинка также туда глянул, и лицо его вытянулось от изумления.
– Что же сие есть? – наконец выдал он, когда процесс окисления закончился и порошок приобрёл насыщенный ярко-синий цвет, характерный для берлинской лазури, которую Андрейка и делал [18].
– Краска.
– Краска?
– Одна из самых дорогих красок, что известна людям. Дороже только пурпур. Говорят, что камень, из которого её делают, меняют на вес золота. Порошок же, в который её истирают, и того дороже.
От этих слов оба холопа как-то попятились и начали креститься, дико таращась на Андрейку.
– Вы чего?
Но они ничего связного не говорили. Лишь таращились на него, крестились и бормотали какие-то отрывки молитв.
– Дурни! Да вы с ума попятили, что ли? – спросил Андрейка, глядя на них.
– Идишь! Лается, собака поганая [19]! Куда нашего хозяина подевал? Тварь бесовская!
– Вот вам крест, – произнёс Андрейка. – Я это я! Андрей. – после чего достал тельный крест и поцеловал его.
Они замерли, недоверчиво глядя на парня.
– Что с вами?
– Ты не ты, – уверенно произнёс Егорка. – Я Андрейку с пелёнок знаю. Почто отрока примочил бесовское отродье?
– Я крест поцеловал. Вам мало? Разве бесовское отродье на такое способно?
– И то верно, – кивнул более компромиссный Устинка.
– Но ты не ты. – упрямился Егорка.
– А кто я?
– А я почём знаю? Память, сказываешь, отшибло? Брешешь. Что надо – помнишь крепко. Вон какую волшбу учинил. А мы зубоскалили. Думали, умишком тронулся.
– Разве я вас не накормил? Разве я вас обманул? Разве креста шарахаюсь?
Тишина.
– Ну?
– Отколь сие ведаешь? – после затянувшейся паузы спросил Егорка.
– А ты сказал бы? – усмехнулся парень. – Я от того и ведаю, что умею язык за зубами держать и лишнего не болтать. Но ответьте мне. Разве это, – он махнул рукой в сторону синего порошка, – не позволит нам прокормиться сытно всю зиму? Разве не даст нам тёплую одежду? А вам обещанных мною по пять рублей к будущему лету? Что дурного в том? По весу золота, ясное дело, никто её в Туле не купит. Но это наша жизнь. И моя, и ваша. Али я что не так сказываю?
– Так, – нехотя согласился Егорка. – Но ведь это волшба.
– Или волхование, – добавил Устинка.
– А коли и волхование, то разве оно супротив Господа нашего Иисуса Христа что творит? Али людям беды несёт?
– Нет.
– Вот и не ершитесь. А главное – не болтайте. Сей песок удивительный я нашёл прикопанным в горшочке у дома. В тайном месте, что батя мне указывал. Он же сам его у татар боем взял да утаил до тяжёлых дней. Усвоили?
– Усвоили, – хором произнесли Устинка с Егоркой.
– Вот и добре. Это всё к пользе нашей. Но сами уразуметь должны – зело дорогой песок. Сболтнёте – нас и поубивают. И меня, и вас. И счастье, если сразу убьют. А то ведь под пытками станут выпытывать – где мы его взяли и нет ли там ещё. Уразумели?
– Уразумели, – снова хором произнесли Устинка с Егоркой…
На том день и закончился. А вместе с тем и эпопея по выделке берлинской лазури – самой простой и первой искусственно получаемой краски, изобретённой только в XVIII веке. Причём, так как Андрейка морочился и старался очистить ингредиенты, то цвета она вышла особенно яркого и сочного, по сравнению с теми образцами, что первоначально выделывали. Но и тогда она «взорвала» рынок. А тут? Парень не собирался ничего взрывать. Он вообще опасался вывести ситуацию из равновесия или навлечь на себя беду излишним богатством. Так что и сделал этой замечательной краски всего пригоршню. Достаточно для того, чтобы продать её на малевание [20] икон богомазам или украшение книги какой миниатюрой. Но не более…
Глава 4
1552 год, 10 июля, ТулаСпал Андрейка тревожно после того странного разговора со своими холопами. И опасался беды. Или сбегут, или какую гадость учинят. Но обошлось, и всё пошло совсем не так, как он ожидал.
Проснулись.
И тут начались странности. Что Устинка, что Егорка начали очень неожиданно себя вести с нашим героем, выказывая ему особое уважение. Чего ранее не наблюдалось. Да, хозяин-господин. Да, никакого унижения или попыток оскорбить-обидеть. Но и держали его за отрока неразумного.
А тут – уважение. С чего бы это?
Впрочем, поразмыслив, он плюнул и вернулся к делам. Ведь ничего плохого это ему не несло. Во всяком случае, в кратковременной перспективе. Только позже он понял всю опасность ситуации, в которую попал тогда…
Всё дело в том, что первая семинария открылась на Руси только при Алексее Михайловиче [21]. А более-менее значимо это аукнулось лишь в XVIII веке, когда в сельскую местность массово пошли священники. До того же Русь делилась на городскую-христианскую и сельскую-языческую. И старое доброе деление на деревни и сёла по наличию церкви в том же XVI веке попросту не работало. Потому что эта самая церковь имелась редко в каких сёлах, как и освящённый христианский погост. И в отличие от более поздних времён, сёла тех лет отличались лишь размером и наличием какой-либо администрации. Например, старосты. Потом в них, конечно, начали ставить церкви, как в административных центрах сельской округи. Но это было потом. Сильно потом.